Девочка, лишённая титула и наследства, вынуждена бежать от навязанного брака. Её единственный шанс на свободу — поступление в королевскую академию под чужим именем. Но скрывать опасную тайну становится всё сложнее, когда прошлое настигает героиню.
Сердце тотчас забилось чаще. Почему я не могу избавиться от этого необъяснимого бессознательного восхищения его красотой? Или он для меня просто пример эстетического идеала? Этакий абстрактный образ молодого бога, эталон внешней привлекательности?
Что же, в своих чувствах я разобралась. Теперь его.
Пункт первый – я ему нравлюсь.
Увы, я слабо понимала, что это значит по отношению к людям. Вот мне нравились воздушные заварные пирожные, которые пекла кухарка в нашем замке. Еще сверкающие драгоценности и красивые шелковые платья. Это было в детстве. Потом, предпочтения изменились. И мне уже стало нравиться другое. Мартины пирожки с капустой и запеченная утка с яблоками, дикая малина и короткое северное лето.
Хорн же все время оскорбляет и унижает меня. Это никак не вписывается в понятие нравлюсь. Да он сам рассмеялся мне в лицо, когда я это предположила."
"Пункт второй – он хочет меня как женщину? Еще непонятнее. С этой стороной жизни я не сталкивалась ни разу. Марта рассказывала всякие ужасы о первой брачной ночи, но, с другой стороны, мама не выглядела по утрам такой уж несчастной и грустной. Совсем наоборот. Как бы там ни было, как же Хорн может хотеть видеть меня своей любовницей, если я ему не нравлюсь? Это логическое противоречие, сказал бы профессор Лейбник.
И последнее, что осталось. Он любит меня? Нет! Это так же невероятно, как то, что земля плоская. Двенадцать лет у меня перед глазами был пример любви между мамой и папой. Это было нечто чудесное. Они не могли оторваться друг от друга, постоянно касались руками, целовались, обнимались. Папа регулярно дарил маме подарки – драгоценности, цветы, свои поделки из золота и серебра. И когда папу казнили, мама не могла дальше жить без него. Она потеряла смысл существования.
Как я не думала о Хорне, так ничего путного не придумала. Но в одном он был прав, заставив меня задуматься об опасности, подстерегающей в темных пустых коридорах. И я больше никогда не выходила последней из читального зала и не шла беспечно поздними вечерами в жилое крыло.
Учеба шла своим чередом. У меня вдруг открылись способности к рисованию. В детстве мне не хватало усидчивости, и учитель рисования не смог ничему толковому меня научить. Сейчас же времени было хоть отбавляй, а из моего окна открывался замечательный вид на порт, который я могла рисовать бесконечно. Жаль, что рисование было лишь факультативом, всего раз в неделю.
Мелкие пакости от студентов уже почти не обижали. Я принимала их как данность.
