Автор
Весна не пришла, и тишина держит город в своих объятиях. Горечь привычно заполняет ровный разговор между близкими людьми, пока внутри каждый теряет связь с собой и другим. В трубке — гнетущая неподвижность, как будто время застыло в мертвой хватке на одной из перекрестков города....
Я веду плечами, в попытке стряхнуть с себя его руки, но он продолжает держать.
— Миш, все хорошо. Просто голова закружилась. В роддоме предупреждали, что в первое время такое может быть. Сейчас отдышусь…
Отдышаться мне не дает громкий плачь из комнаты.
— Проснулся, — вздыхаю и все-таки выскальзываю из рук Краева.
— Тебе помочь?
Почему бы и нет. Раз хочет быть отцом, то добро пожаловать в мир полных памперсов и срыгушек.
— Тщательно мой руки и приходи.
Пока Михаил в ванной, я иду к сыну. Он лежит в своей кроватке и кажется таким крохотным, что на глаза наворачиваются слезы.
— Ты мой, хороший, — беру его на руки, прижимаю к груди и успокаиваю, неспешно покачивая, — сейчас мы тебя помоем, переоденем, накормим.
Выкладываю его на пеленальный столик и начинаю распаковывать.
— Что мне делать? — спрашивает Краев, заскакивая в комнату.
Нервничает, глаза блестят, руки подрагивают. На меня он даже не смотрит, зато не отрываясь следит за Артемом.
— На, выкини, — сую ему в руки теплый, полный свежего добра памперс, — замотай только поплотнее.
Пока Миша изумленно таращится на ароматный подарок, я обтираю ребенкину попу салфетками.
— Что любуешься? Выбрасывай. Или если хочешь, можешь забрать себе. На память."
"— Кхм, — кашляет и скрывается на кухне. Слышу, как шуршит мусорный пакет и хлопает дверца ящика. Возвращается. Получает еще ворох использованных салфеток. Снова идет выбрасывать. — Что дальше?
— Дальше его надо помыть.
— Как? — в голосе неприкрытый испуг, — его ж взять страшно. Поломаешь.
Мне тоже первые дни в роддоме было страшно, сейчас уже попривыкла, хотя иногда сердце все равно заходится, от мысли, что могу сделать что-то неправильно и навредить.
— Вот, смотри, — поднимаю кроху со столика, переворачиваю пятой точкой кверху, — одной держишь. Второй моешь.
Краев стойко выдерживает показ гигиенических процедур, вникает, будто собрался в следующий раз сам это делать. Даже пытается самостоятельно надеть новый памперс.
— Молодец, — хвалю, но когда уходит выбрасывать очередные салфетки, по-быстрому переклеиваю липучки, так чтобы подгузник не сползал.
— Почему он кряхтит и чмокает?
— Есть хочет.
— Ты его кормишь только… — опускает взгляд, нервно сглатывает и снова поднимает его.
Грудь у меня сейчас большая, с ярко-выступающими венами, на два размера больше прежнего. И очень эффектно смотрится в глубоком вырезе старой футболки.
Почему-то эта мысль смущает. Я чувствую, как щеки предательски розовеют.
— Да, пока своего хватает.
