Автор
Весна не пришла, и тишина держит город в своих объятиях. Горечь привычно заполняет ровный разговор между близкими людьми, пока внутри каждый теряет связь с собой и другим. В трубке — гнетущая неподвижность, как будто время застыло в мертвой хватке на одной из перекрестков города....
Давлюсь, но глотаю, в тщетной попытке погасить тот пожар, что бушует внутри.
Перед глазами Краев. Растерянный, непонимающий, мрачный, во взгляде — нескрываемая боль. От этого еще больнее самой себе.
Я не права! Я осознаю это. Но перебороть своих демонов и остановиться не смогла.
Сука-Любочка добилась своего и опять сломала что-то важное у меня внутри. Я ненавижу ее до кровавых всполохов перед глазами, за то, что снова заставила сомневаться.
— Злата!
— Ну что? — шлепаю стаканом по столешнице и тут же замираю, прислушиваясь.
— Посмотри на себя в зеркало.
— Да что я там не видела?"
"— Сядь, — указывает на стул возле стола.
— Я пойду к Артему.
— Сядь, — с нажимом.
Подчиняюсь. С родительницей ругаться не хочется, да и на ногах я держусь с трудом. У меня все тело ходуном ходит, между ребер судорожно сокращается непонятное кровавое месиво.
Мама усаживается напротив, складывает перед собой руки, как прилежная ученица и, чуть нагнувшись вперед, тихо произносит.
— Что между вами произошло?
— Все отлично. Разве не заметно?
— Стоп, — прерывает категорическим жестом, — я не хочу говорить со Златой-стервой, я хочу поговорить со своей умницей-дочерью.
Умница-дочь где-то потерялась. Есть только я. Нервная, разобранная, трясущаяся, словно продрогшая сырая мышь.
— Мам, давай говори, что хотела и я пойду.
Не слишком вежливо, но манеры, вернее их отсутствие — это последнее, что меня сейчас волнует. Я только что разломала до основания наши с Краевым едва живые отношения.
— Злат, у тебя проблемы, — мама качает головой, — и я не только про Мишу. Мне кажется, у тебя постродовая депрессия.
— Нет у меня ничего!
— Есть. Ты сама не своя в последние недели. Нервная, похудевшая, ночами не спишь.
— Дай угадаю…Может, это потому, что у меня маленький ребенок? — язвлю.
Мать ни в чем не виновата, но я огрызаюсь и на нее. Я как зверюшка, которую загнали в угол, и она защищается, не разбираясь кусает каждого, кто подходит слишком близко.
— Нет. Тут другое. Я же вижу. Я знаю свою дочь и то, что творится сейчас с тобой — это неправильно. Ты никогда не была ни истеричкой, ни психопаткой. А сейчас чуть что и глаза на мокром месте.
— Это все гормоны.
— О том и речь. Тебе помощь нужна.
— Ой, не надо вот этого, — пренебрежительно отмахиваюсь, — сама прекрасно справлюсь.
— Я вижу, как ты справляешься.
