Рада садится на диван, на то же место,
где еще недавно сидела почти умиротворенно. Вот тебе и тревожность, а еще говорят, что шестого чувства не существует.
Пытается подавить накатившие слезы, но у нее не получается. Не останавливает осознание, что на глазах тушь, которая,
если не потечет, то все равно размажется. И вина… Снова это проклятое ощущение вины. Даже сейчас оно затмевает обиду
и непонимание. Так привыкла чувствовать себя кругом виноватой, вернее, еще не разучилась чувствовать себя не-
виноватой, что искры достаточно, чтобы снова разгорелся внутри адский пожар. Обжигающие слезы текут по щекам. Спазм"
"давит горло, легкие будто сжимаются в тугой комок, не принимая в себя воздух. Слишком горячо и больно в груди. Что это
было? Что? Рада срывается с места и взбегает по лестнице. Бросается сначала в спальню, затем в гардеробную.
Принимается дрожащими руками срывать свои вещи с плечиков, скидывать с полок, выбрасывать из ящиков.
Артём видит, как она взлетает наверх. Слышит ее плач. Она, конечно, побежала туда не для того, чтобы поплакать,
завернувшись в одеяло. Поднимается вслед за ней.
— Если ты сейчас уйдешь, я не буду тебя останавливать. Я даже очень хочу, чтобы ты исчезла, — глухо признается он, и ее
плечи в ответ каменеют. Она задерживает дыхание, перестает всхлипывать, застывает на месте, прижав к себе цветное
тряпье. — Но это продлиться только до завтра, — продолжает он после паузы и видит, что от каждого слова Рада
вздрагивает, как от удара хлыстом, и его сердце обливается кровью. — Утром я передумаю и снова приду за тобой. Найду
тебя, даже если ты за ночь умотаешь на край света, достану из-под земли и притащу обратно! И мне плевать, если ты потом
будешь визжать и возмущаться, я все равно притащу тебя обратно! А сейчас, да, все как-то неожиданно хреново
получилось... Если хочешь, можешь уйти. Собирайся. Если есть смысл уходить на одну ночь.
Раде хочется заорать, что она и в тот раз не просила притаскивать ее к себе! Не звала! Хотела расстаться, просила
оставить в покое и никогда не появляться!
Она уже разворачивается, вдыхает глубже, чтобы выпалить все разом, но натыкается взглядом на пустой дверной проем.
Слова забивают горло. Горечь раскатывается по языку. Тупая боль сковывает тело. Обида. Это она вяжет по рукам и
ногам, мешая думать связно. Думать сейчас вообще невозможно. А считала, что ее нельзя обидеть. После того, что с ней
произошло, полагала, что это невозможно в принципе. Но стоило Гергердту сказать несколько резких слов, и внутри у нее что-
то взорвалось. Словно какую-то плотину прорвало, теперь слезы не останавливаются. Бегут и бегут. Может и лучше, что
ничего не сказала, ведь всего этого она хотела сама. Она здесь, потому что хотела этого сама.