В Перерыве на Жизни читатели погружаются в мир, где зло несется по стезям неприятия и холодных расчетов. Но свет Божественной любви ярко выделяется на фоне этой темной картины, напоминая о тепле и надежде, что всегда есть место для прощения и умиротворения в сердце человека....
А Рада, стараясь не смотреть на него, берет чистую салфетку, но тут же откидывает ее. Подносит руку лицу, замирает на
секунду нерешительно и стирает с его губ остатки помады.
— А пообниматься? — усмехаясь говорит он. — Не соскучилась? Я – уже. Хочу тебя потрогать. Я тебя вообще хочу. —
Ничуть не заботясь, что они на людях, он жадно припадает к ее шее. Целует, вдыхает островатый будоражащий запах.
— Может, мы все же сначала хоть кофе попьем? — шепчет она, даже не пытаясь сопротивляться натиску Гергердта.
Бесполезно.
— Кофе, кофе… — вздыхает Гергердт и задерживает ладонь у нее на бедре. — Много кофе пить вредно.
— Жить на свете тоже вредно, Гера. — Кладет ногу на ногу и зажимает его ладонь между бедер. Улыбается. Берет свою
чашку.
— А что это ты так рано сегодня освободилась?
— У меня же особые привилегии, — смеется Дружинина. — Шутка. Я уволилась, Гера.
— Радужно.
— И мне. Я теперь безработная. Спасай, Гера.
все свои драгоценности. — Указывает взглядом на свои золотые часы и кольцо на руке.
Гера усмехается и отпивает кофе.
— У тебя будет все, что ты только пожелаешь. Все.
Она вздыхает.
— Шуба у меня уже есть. Я, кстати, забыла тебя поблагодарить. Спасибо. Она мне нравится. Как ты ее купил? Угадал с
размером, ростом. Поразительно."
"— Ничего поразительного. Нашел продавщиху твоей комплекции, она мне все перемерила, я выбрал.
Рада смеется. У нее такой приятный смех.
— Правда?
— Чистейшая.
— Артём, а если бы забеременела одна из твоих разгульных девиц, ты бы тоже оставил ребенка? — внезапно спрашивает
Дружинина.
Но Гергердта не смущает такой неожиданный поворот их разговора.
— Конечно, — твердо отвечает он.
— Ты бы связал жизнь с такой женщиной? — удивляется она.
— Нет.
Следующий вопрос вертится на языке, но Рада никак не может ясно его сформулировать.
— Родила и свободна, — объясняет Гера, рассеивая ее сомнения.
— А если она… не захочет быть свободной?
— Ее никто не спрашивает. Родила — свободна. Давай, можешь начинать демагогию по поводу того, какая я сволочь.
— Нет, — она со смешком качает головой, — демагогия ради демагогии мне не интересна.
— Зачем ты тогда спрашиваешь?
— Это не более чем любопытство.
— Ты хочешь детей? Ребенка? Это тоже не более чем любопытство.
Она молчит. Затихает. По ее лицу невозможно что-либо прочитать.
