Исторический роман о Семилетней войне и противостоянии двух великих полководцев XVIII века. На фоне кровопролитных сражений разворачивается драма честолюбия, долга и предательства. Судьбы героев переплетаются с судьбой России, борющейся за величие и независимость на европейской арене.
Времена изменились, и Воронцов встретил его как долгожданного друга. Не знал, куда и посадить Дугласа.
– Итак, дорогой библиотекарь, – спросил любезно, – какие издания в Париже вышли за последнее время?
Дуглас, торжествуя, извлек письмо.
– Лично от короля! – возвестил он.
Воронцов протянул руку, но Дуглас письма ему не дал.
– Лично императрице! – сказал он.
Вице-канцлер с опаской глянул на двери:
– Вы неосторожны. Я не могу поручиться, что нас не слышали слуги… Впрочем, – спросил он, – под каким соусом прикажете мне подать вас к столу императрицы?
– Хотя бы как путешественника.
– Государыня наша вояжиров не жалует. Это неудобно. А чтобы представиться ко двору, надобно иметь чин!
Чина тоже не оказалось, и Дуглас увидел, что Россия вдруг быстрее, чем он мог ожидать, стала снова уплывать от Франции."
"– Ради высоких целей мира в Европе, – совсем увял Дуглас, – я согласен признать себя даже курьером из Версаля.
– Курьер не пройдет дальше лакейской… Ах, какая досада! – искренне огорчился Воронцов. – Все было бы так хорошо, и… нет чина! Извините, сударь. Вы будете моим дорогим гостем. Я весь к вашим услугам. Велите только – и любимую дочь подам с трюфелями. Но без чина, посудите сами, как же я введу вас в покои ее величества, помазанницы божией?
Дуглас размахнулся и шлепнул письмо короля на стол.
– Будьте уж тогда курьером… вы! – вздохнул иезуит.
* * *Воронцов передал письмо Елизавете со словами:
– Этого мы ждали много лет…
Пальцы императрицы вздрагивали, когда она разворачивала послание короля Франции. Восемь лет две страны, духовно связанные музыкой, литературой, театром, живописью, модами, – не имели связи в политике… Разве это мыслимо? Она много слышала о Людовике дурного (впрочем, Людовик слышал о ней не менее), но в юности Елизавета считалась его нареченной невестой. И кто знает? – быть бы дочери Петра королевой Франции, никогда не покушала бы пирогов с визигой, жирных кулебяк да расстегаев, не поморщилась бы с похмелья от чухонской клюковки.
«Так и бог уж с ней – с этой Францией!..»
Людовик начинал письмо круто: гнать и гнать императрице от себя Бестужева – вот первое, что бросилось в глаза Елизавете. А потом ласковости о ней, заботы о здоровье и прямые слова, что пора обменяться посольствами.
С поспешностью, поразительной для этой лентяйки, Елизавета отвечала королю в том же дружеском духе; она сулила Людовику «постоянную и искреннюю дружбу» между Россией и Францией. Но про Бестужева – ни слова.
