– А чего? Соглашайся – ведь не сама просишь, да и брат он тебе, не чужой человек, – изрек Женька, помолчав пару минут. – Пусть Гордеенко, сучара, покрутится, а то больно борзый стал – творит что хочет! У тебя в «Империи» обыск был, все перевернули вверх дном, хорошо еще, что Розан на месте был, поднял хай, не дал документы вывезти. А с братом ты встреться, киска, хуже-то не будет.
– Жень, не нравится мне это все – как я могу с ментом дела делать, что пацаны скажут?
– Пацанам я сам объясню, – решительно заявил он. – Им не должно быть никакого дела до того, кто у тебя родственники. Не сомневайся, предложит помощь – принимай, иначе не сможешь вернуться, они тебя тут сразу упакуют.
– Ладно, давай прощаться.
– Давай, – отозвался он. – Целую тебя, моя киска…
– И я тебя тоже. Пока, Хохол.
Коваль положила трубку и задумалась – значит, прокурор не пошутил, намекнув на то, что может организовать неприятности по линии ОБЭПа. Ну, что ж, тогда у нее и правда нет выхода, кроме как просить помощи у новообретенного брата. Это еще хорошо, что в свое время Мастиф научил ее не хранить свободных денег в российских банках, а то сейчас все счета запросто могли оказаться арестованными. Умение слушать – дело хорошее…
Через неделю Марине пришлось опять воспользоваться услугами отца – пора было снимать гипс, а отсутствие регистрации в Москве не давало возможности обратиться в больницу. Обрадованный просьбой, он приехал за ней сам и отвез в хорошую платную клинику, где Марине сделали рентген и сняли ненавистный корсет.
– Ох, даже дышать легче стало, – облегченно сказала она.
Папаша сиял как новый рубль, не мог глаз отвести от Марины и неожиданно предложил:
– Поедем куда-нибудь, посидим?
– Зачем?
– Мне так хочется побыть с тобой вдвоем, пожалуйста, не лишай меня этого, – попросил он почти жалобно, и ей вдруг стало его жалко – человек попал в ловушку собственных желаний… Ведь Марине тоже это знакомо, ее тело не раз и не два заводило в тупик. Да, не смог молодой москвич в командировке совладать с охватившим его желанием, переспал пару раз с легкой на подъем официанткой, родившей потом от него дочь, потому что ума не хватило аборт сделать, что же теперь – казнить его за это на старости лет?
– Ладно, поехали, – согласилась Коваль. – Только не жди, что я стану называть тебя папой.
Он обрадовался так явно, что Марина устыдилась своей грубости. Они долго катались по Москве, он показывал свои любимые места, называл улицы, скверы, сокрушался, что не мог привезти сюда маленькую дочь – мол, детские впечатления всегда ярче.
– Ты какую кухню предпочитаешь, нашу или европейскую? – спросил он, выбирая, где пообедать."
"– Японскую, – улыбнулась Марина: ей стал нравиться этот человек, как ни крути – не чужой ведь.