В глазах очкового визажиста отражалось мрачное ехидство, когда он неожиданно выпятил их к зрителям. Инна хихикала, и её светская улыбка казалась почти загадочной. Этот штрих предвещает темные изыскания в повествовании "Первое правило королевы".
Нереальный, потому что он существует только там, внутри. Здесь, снаружи, кто-то совсем другой.
— Привет.
— Привет.
— Ты заблудилась?
— Нет. У меня голова немного закружилась. Наверное, от этого дурацкого лифта.
— Что случилось?
Она оторвалась от того, который был в зеркале, и посмотрела на того, который стоял у нее за спиной.
— Ничего.
— Не ври, — сказал он устало. — Я же вижу.
— Мне нужно с тобой поговорить.
Он мазнул взглядом по папкам и опять уставился ей в лицо.
— О делах?..
Где-то близко играли в бильярд, слышались негромкие приятные удары костяных шаров, и восклицания, и быстрая английская речь.
— О жизни и смерти.
Ястребов нисколько не удивился.
— Вот так сразу, о жизни и смерти? — уточнил он насмешливо. — Ну, хорошо.
Он вытащил у нее из-под мышки папки и за руку, как девочку, повел за собой.
— Только сначала я должна почитать, — выпалила она ему в спину, как только дверь за ними захлопнулась. — Недолго.
— Это? — Он кинул папки на роскошный письменный стол.
— Да.
— А что здесь?
— Я сама пока не знаю.
— А где ты это взяла?
— Украла, — хладнокровно заявила Инна. — Из одной скверной квартирки на улице Чернышевского. Дай мне чаю. Или здесь дают только «Наполеон» восемьдесят второго года?
— Здесь дают даже первач, если кому надо, — пробормотал он. — А поесть? Хочешь?
От его тона заботливого мужа она вдруг почувствовала, что устала, ужасно устала, так, что сейчас заплачет от того, что у нее нет больше сил, от боли в разбитой коленке, от звука выстрелов, который словно сам по себе возникал в голове, снова и снова, и она — сильная женщина! — ничего не могла с этим поделать!
Осталось совсем немного.
— Мне чаю, и больше ничего не нужно. Где я могу… сесть?
— Где угодно. Или тебе нужно уединение?..
— Хотелось бы.
— Тогда в кабинете.
Он даже дверь за ней закрыл — вот какой деликатный политический противник ей попался!
Она рассеянно огляделась и по своему обыкновению не замечать того, что ее не интересовало, не заметила ни богатых стен, ни лепных потолков, ни бронзовых штучек — только громадный письменный стол, а на нем бумажные горы, реки и берега.
Он не стал ничего убирать. Потому что доверяет? Или потому, что не принимает ее всерьез? Или потому, что знает — Инны Селиверстовой больше нет и то, что она дышит, ходит, смотрит, на самом деле ничего не значит?!"
"Она не стала устраиваться за столом.
