А теперь, после того как год прошел отдельно от них, и прошел так, как она сама хотела, – после этого снова подстраиваться под их жизнь в качестве маленькой девочки было для нее невыносимо. Правда, она и раньше не особенно подстраивалась, но раньше она просто ускользала из дому в какое-нибудь для нее притягательное местечко: на мыс Казантип, в Махру, на Глюков чердак в Монетчиковском, да мало ли еще куда!
А теперь ей не хотелось никуда – ни к родителям, ни на чердак. Ей хотелось лечь лицом к стенке, никого и ничего не видеть, и чтобы никто не видел ее.
Дома это было невозможно, тем более сейчас, когда там происходили большие перемены.
Начались они с того, что выписалась наконец из больницы Ева. Мама каждые полчаса звонила ей, умоляя никуда не выходить, не поднимать ничего тяжелее чашки и вообще лежать целыми днями не вставая. Если трубку брал Артем, то она инструктировала насчет Евы его, и нетрудно было догадаться, что выслушивать все это им обоим наверняка надоело.
Но самое неприятное и совершенно неожиданное событие произошло потом. Хозяин лефортовской квартиры позвонил из Америки и сообщил, что через неделю возвращается на родину.
– Вот в Германии такое просто невозможно! – возмущался папа. – Если человек снял квартиру, то никакой форс-мажор хозяев ему уже неинтересен. Более того, когда контракт закончится, он имеет право его продлить, и хозяин обязан это сделать или найти для него другое приемлемое жилье.
– Так ведь нет же у Темы никакого контракта. И у нас не Германия, Валя, – невесело усмехалась мама. – Ты до сих пор этого не понял?
– Да знаю я, – сердито отвечал Валентин Юрьевич. – Но знать одно, а привыкнуть – другое.
Понятно было, что Ева с Артемом поселятся у родителей, во всяком случае, до тех пор, пока не найдут другую квартиру. А найти отдельную квартиру за те деньги, которые они платили до сих пор и которые тоже были для них почти неподъемными, – это было практически невозможно. Но не комнату же в коммуналке им теперь снимать!
В общем, гарсоньерка оказалась единственным местом, где Полина чувствовала себя сейчас относительно спокойной.
Если все это можно было назвать спокойствием…
Как только она ложилась на широкую, с резной деревянной спинкой бабушкину кровать, застеленную пестрым перуанским покрывалом, как только закрывала глаза, – все, что произошло с нею за последний месяц, делалось в ее сознании таким отчетливым, словно она не просто глаза закрывала, а оказывалась в темноте кинозала и смотрела фильм. Смотреть его было тошно.
