Памплона, Испания, 1976. "Если план провалится, мы все умрем". Сотрудники спецслужб оценивают риск каждого шага, когда внезапно появляется чужак в форме бандита. Здесь закрашиваются личности и складываются загадки, где лишь смелость и отчаянье могут выжить.
– Здесь какая-то ошибка: Меган не могли привезти в приют четырнадцатого июня. Самолет разбился первого октября, то есть четырьмя месяцами позже.
Слова посетителя явно озадачили Мерседес Анхелес.
– Ошибка? Но этого не может быть.
– А кто ведет записи?
– Я. Когда к нам поступает ребенок, лично записываю дату и все остальные данные.
Мечты Алана рушились на глазах.
– И все-таки… Может, девочку привезли десятого или одиннадцатого октября?
– Сеньор, – возмутилась директриса, – я в состоянии отличить четырнадцатое июня от одиннадцатого октября.
Все было кончено. Он выстроил свои мечты на слишком шатком фундаменте. Значит, Патриция Скотт действительно погибла в авиакатастрофе, а то, что Эллен Скотт разыскивала девочку, попавшую в приют примерно в это время, просто совпадение.
Алан Такер тяжело поднялся со своего места.
– Спасибо, сеньора.
– De nada[46], señor.
Директриса смотрела ему вслед. Какой приятный мужчина. И щедрый. На пятьсот долларов можно много чего купить для приюта, не говоря уже о чеке на сто тысяч долларов, присланном доброй леди из Нью-Йорка.
"«Одиннадцатое октября определенно оказался счастливым днем для нашего приюта. Спасибо тебе, Господи».
Алан Такер позвонил в Нью-Йорк:
– По-прежнему никаких особых новостей, миссис Скотт. Ходят слухи, что беглецы движутся на север. И, насколько я знаю, девушка жива.
«А его тон изменился, – с удовлетворением подумала Эллен Скотт. – Угроза устранена. Значит, он съездил в приют и опять стал обычным служащим. Но после того как найдет Патрицию, от него можно ждать чего угодно».
– Звоните, как только появятся новости.
– Хорошо, миссис Скотт.
Глава 30
– Храни меня, Господи, ибо в Тебе мое спасение. Ты мой повелитель, и лишь в Тебе мое благо. Возлюблю Тебя, Господи, твердыня моя, скала моя, крепость моя и избавитель мой…
Сестра Меган подняла глаза и увидела, что Феликс Карпио смотрит на нее с выражением беспокойства на лице. С самого начала путешествия он замечал, что она чем-то напугана и встревожена. Впрочем, что в этом удивительного.
Сестре Меган и правда было страшно. Она истово молилась с того самого момента, как покинула монастырь: «Прости меня, Господи, за то, что испытываю такое удовольствие от происходящего со мной, ибо знаю, что это грех», – но молитвы не помогали отделаться от мысли, что никогда еще она не была так счастлива.
