Видно, не слыхал, как я вошел; со слухом у него было неважно, и глаза, когда он встретился со мной взглядом, были белесыми и выцветшими.
— Пелей, верно, тебе не сказал, — проговорил он мягко.
— Нет, — язык мой словно окаменел, я едва мог им ворочать.
— Мне жаль, — в его голосе была теплота. — Он с матерью. Мать забрала его прошлой ночью, пока он спал. Они исчезли, никто не знает куда.
Уже потом я заметил красные отметины от собственных ногтей, вжавшихся в мякоть ладони. Никто не знает, куда. Может, на Олимп, куда мне никогда не попасть. В Африку, в Индию. В какую-нибудь деревеньку, где мне и в голову не придет его искать.
Мягкие руки Феникса препроводили меня обратно в мою комнату. Мысли мои отчаянно метались от одной идеи к другой. Вернуться к Хирону и просить совета. Бродить по окрестностям, зовя его по имени. Мать, должно быть, похитила его или обманула — своей волей он бы с ней не пошел.
Съежившись в нашей опустевшей комнате, я представлял себе, как это было — богиня, тянущаясь через нас, ее хладная бледность рядом с теплым сном наших тел. Ее ногти впиваются в его кожу, она поднимает его, шея ее серебрится в бьющем из окна свете луны. Его тело перевешивается через ее плечо — он то ли спит, то ли зачарован. Она уносит его от меня, как, должно быть, воин уносит труп. Она сильна, ей и одной руки хватит держать его.
Мне не было нужды дознаваться, отчего она его забрала. Я это знал. Она хотела разлучить нас, при первом же удобном случае, сразу, как мы покинули горы. Я злился — какими же глупцами мы были. Ну еще бы, она сделала бы это — как я мог думать, что мы в безопасности? Что защита Хирона сохранится и здесь, даже если прежде его защита сюда не простиралась.
Она унесет его в морские пещеры и научит презирать смертных. Станет питать его снедью богов и выжжет в его жилах человечью кровь. Сделает из него того, кого должно изображать на вазах, о ком слагают песни, кто пойдет сражаться с Троей. Я представил его в черной броне, темном шлеме, оставляющем открытым лишь одни глаза, бронзовые поножи закрывают ноги. Он стоит, в каждой руке по копью, и он знать меня не знает.
Время текло, обволакивало, погребало меня под своей тяжестью. Луна в окне потеряла свою округлость и обрела ее вновь. Я мало спал и мало ел, печаль приковала меня к постели, будто якорь. И лишь врезавшиеся в мою память слова Хирона заставили меня, наконец, подняться. Не сдавайся так же легко, как ты сделал это однажды.
Я пошел к Пелею.
