Он почти никогда на нее не орал, а тут вдруг заорал и моментально устыдился того, что орет, потому что ему сразу стало ее жалко, и непонятно, как жить дальше.
Она все пыталась заглянуть ему в лицо, а он все не давался.
— Что с тобой, Вася? Ну скажи мне, что с тобой такое? У тебя на работе неприятности?
— На какой еще работе?! Мила, я тебя прошу…
— Ты меня больше не любишь?
— Люблю. Я тебя люблю.
— А почему ты со мной… не спишь?
— Потому что тебе нужно… прийти в себя.
— Ну, это я уже слышала, — заявила Мелисса Синеокова, знаменитая писательница. Разодранной рукой в пятнах зеленки она взяла его за затылок, притянула к себе и поцеловала в губы.
Он сопротивлялся и вырывался, как девчонка-недотрога на первом свидании. Он даже головой замотал. Он даже собрался осторожно, но твердо отстранить ее от себя.
Но она не дала себя отстранить.
Она целовала его, сильно и нежно, и он стал растерянно отвечать, потому что не было в его жизни ничего лучше, чем поцелуи Мелиссы Синеоковой, и она опять длинно и сильно задышала, обняла его, прижимаясь к нему всем своим длинным и сильным телом, и он вдруг почувствовал ее ноги под тонким халатом и всю ее, живую, дышащую, всегда принадлежавшую ему, только ему одному!..
Когда они встретились, он сразу понял, что эта женщина, эта чертова знаменитость, может принадлежать только ему. Она родилась для того, чтобы принадлежать ему.
Для того, чтобы строчить свои детективы и принадлежать ему.
Он все еще пробовал сопротивляться — недотрога, твою мать!.. Пробовал и знал, что долго не продержит ся, и тут он внезапно позабыл, почему должен держаться и сопротивляться!
Мелисса перевела дыхание, очень серьезно посмотрела ему в лицо, снова обняла его и стала целовать, а он все стоял столбом, и в голове у него было тяжело, сумрачно и пусто.
Впрочем, тяжело было не только в голове.
Тяжелая и темная кровь, наполняясь тяжелым и темным огнем, медленно разлилась по всем телу, ударила в спину, в ноги и в сердце, которое заколотилось сильней и отчетливей и, кажется, выше, чем ему положено быть.
Мелисса обнимала и гладила его, и ее халатик — сшитый на заказ, очень элегантный, который нравился ему, как будто был бальным платьем, — распахнулся, и ее гладкие ноги прижимались к его джинсовым ногам, двигались по ним, и он совсем не мог этого вынести.