В путь, и уже не первый раз за день. Мазур чувствует себя как рыба в воде в этом динамичном Шантарске — узком и крутым, как анаконда, городишке между могучей рекой. Машина решительно сворачивает в сторону, поднимаясь по хитрому асфальту, где встречаются два мощных экипажа — это настоящий переплёт с жуками и пауком....
У нас функция важнее – воспитательной работой занимаемся… – Он осекся, выжидательно косясь на Мазура.
– Ничего, сокол мой, – благодушно кивнул тот. – Можете себя в выражениях не стеснять. Я человек мстительный, между нами говоря, а это очаровательное создание и передо мной здорово виновато… Есть тут тихая комнатка, где мы с ней потом сможем по душам поговорить?
– А как же!
– Только чтоб там никаких микрофонов не было, не говоря уж про объективы, – сказал Мазур твердо.
– Кирилл Степанович! – истово прижал руки к груди Быча. – Да за кого вы меня держите? Все будет в лучшем виде, как Папа и велел!
Он проворно проводил их в комнатку двумя дверями далее – там разместились несколько мягких кресел, диванчик и небольшой холодильник нежно-зеленого цвета. Судя по обстановке, комната была предназначена не для эротических шалостей, а для чинных переговоров деловых людей.
Без стеснения добыв из холодильника пару банок безалкогольного прохладительного, Мазур протянул одну Кате, жестом отправил Бычу за дверь и поудобнее устроился в кресле, придвинув заодно пепельницу поближе.
– Я вижу, вы тут в авторитете, командир, – сказала Катя тоном примерной девочки."
"– А как же, – спокойно сказал Мазур. – Горбом авторитет зарабатывал, знаешь ли… Ну, как впечатления от порнушки?
– Не хотелось бы мне на ее место, – искренне сказала Катя.
– Ты знаешь, стажер, у меня в точности то же самое впечатление, – сказал Мазур. – В ее положении не то что с визгом кинешься на шею избавителю – от избытка чувств…
Он замолчал – дверь без стука открылась, и появилась Лара, босиком, в коротеньком белом халатике на манер докторского, обтянувшем голое тело, как кожура – сосиску.
Она была столь же беззастенчиво хороша – и волосы струились золотой волной, и глазищи светились прежней синевой, как ни всматривался Мазур, не смог углядеть пресловутой печати порока. Она вовсе не казалась ни осунувшейся, ни угнетенной – иными словами, изо всех сил притворялась беззаботной. Мазур ее достаточно знал, чтобы оценить нешуточную силу воли и ум.
