— Ты ох*ел, баклан? Мне сказано тебя привезти, и я привезу, понял, да?
Он даже шипит с сочным кавказским акцентом. Но бесит. Правда бесит… Я резко останавливаюсь и он, не ожидая этого, налетает на меня сзади. Я с брезгливым видом отстраняюсь и спокойным голосом говорю ему:
— Ты, чё сказал, говно ишачье?
У того от этих слов глаза на лоб лезут. Смотри не взорвись.
— Ты ещё раз заговоришь со мной, я тебе каждое слово в глотку вобью. Ты меня понял, червь навозный? Иди, баранку крути да тачку полируй. Чтоб больше я тебя не видел, чмо.
Я так понимаю, он вообще не в курсе никаких дел, чисто водитель да посыльный по мелким поручениям. Должно быть мой возраст ввёл его в заблуждение, а может пренебрежительные слова Цвета, хотя тот обычно за языком следит. Не знаю. Знаю только, что спускать такое отношение к себе я не намерен. Не для того боролись за место под солнцем.
Я разворачиваюсь и подхожу к Большаку. Мы обнимаемся, но он с удивлением поглядывает мне за спину. Ясно дело, Арсенчик рожи корчит.
— Пойдём, дядя Юра, на обезьяну не обращай внимания, она навязчивая, но безвредная.
— Э-э-э, ты кого обезьяной назвал? Э! Стой, сказал!
Я не обращаю на него никакого внимания и иду с Платонычем к его машине.
— Я вон там, чуть поодаль стою, — показывает Большак в сторону. — А этот парень… чего он за нами идёт, влюбился в тебя что ли?
— Наверное, хочет, чтобы я его полюбил, — пожимаю я плечами. — Причём раза три, не меньше.
После этого планка у Арсенчика падает и он, пытаясь реализовать значительное преимущество в массе, бросается на меня. Парень он немелкий, косая сажень в плечах, да вот только гнев плохой помощник. Хотя о чём это я? Я ведь и сам довольно сильно взбешён.
Ну, с другой стороны, я — это я. Я делаю шаг в сторону, пропуская выдувающий пары бронепоезд и с хлопающим звуком отвешиваю ему пендаль под зад. Задыхаясь от ярости, он быстро разворачивается и получает от меня хлёсткую пощёчину, не болезненную, но крайне обидную.
Арсен вкладывает всю силу в удар, замахивается и… не попадает, потому что я успеваю уклониться. Его кулак проносится мимо, увлекая за собой всю тушу, и я отвешиваю ему звонкий подзатыльник.
— Дядя Юра, заводи пока, — спокойно говорю я. — Сейчас я с этим голиафом закончу и поедем.
Голиаф хрипит, как жеребец, скакавший весь день по степи, и ноздри его раздуваются, а глаза наливаются кровью. И тэбэ и сэбэ зарэжу.
— Ну, — обращаюсь я к Арсену вполне миролюбиво. — Вставай на колени и проси прощения.
