В мрачном трущебе, где время остановилось во времена оккупации, началась колонна узников — мужчины в белых робах, выстроенные в строгую форму. Сквозь железные ворота лагеря, как живой поток, накатывались на осажденную территорию. Воздух напряжен и холоден, чувствуется приближение страшной неизвестности за каждым углом....
Прибыл посыльный из 49-й отдельной роты фронтовой разведки. Он доложил майору Никольскому, что специальные подразделения прочесывают местность западнее Аушвальда, но пока безрезультатно.
— М-да, неурожай, — подвел итоги проделанной работы Булыгин и вопросительно уставился на командира.
Ночь прошла на пыльном матрасе в бывшем офицерском общежитии. Ее разнообразили цветные сны и постоянные тревожные пробуждения.
— Есть новости, товарищ майор, — объявил капитан Гундарь, вторгшись в помещение в одиннадцатом часу дня.
— Вот как? И где они? — спросил Павел.
— С ними все в порядке, — уверил его Гундарь. — Ночь провели рядом с печкой. Их охраняли, сами понимаете. Желаете допросить, через десять минут доставим.
«Не допросить, а побеседовать, — подумал Павел. — Хотя…»
Конвоиры вскоре ввели беглецов, посадили на лавку у стены. Офицеры с любопытством и сочувствием разглядывали этих бедолаг. Они переоделись, получили сапоги, фуфайки, утепленные штаны, но смотрелись неважно. Запавшие глаза, до неприличия выпирающие лицевые кости. Оба сильно волновались.
Градов был выше, массивнее. Бросалась в глаза развитая лобная кость, нависающая над переносицей, что далеко не всегда является признаком отсталого ума.
У англичанина было вытянутое лицо. Он нервно улыбался, комкал затрапезную шапку, выданную интендантом.
Павел поднялся, сделал несколько шагов, протянул Градову початую пачку папирос и предложил:
— Курите, Иван Максимович.
— Благодарю, товарищ майор, — хрипло отозвался Градов, извлекая папиросу дрожащими пальцами.
Щелкнула зажигалка.
