Автор
В дверце машины происходит непростой разговор между женщиной и ее водителем. Машина становится настоящей ловушкой, когда воздух медленно исчезает, словно из-под пальцев. Внезапный замок Новгородцева только усиливает напряжение в салоне, создавая ощущение удушья и давления. Женщина приказывает остановиться, но ее просьба проигнорирована, вызывая натянутую страстную драму....
Хватит с меня истерик на сегодня. Однако выходило плохо, меня буквально крыло от эмоций. Одновременно хотелось кричать о несправедливости этого мира, топая ногами, и тут же проситься к папе на ручки, дабы меня пожалели.
Пришлось задержать дыхание и досчитать до десяти.
Всё это время родитель не отводил от меня глаз.
К сожалению, по его виду невозможно было ничего прочесть. За всю свою жизнь я успела изучить родителя как облупленного и знала наверняка, что если он не хочет что-то показывать окружающим, то ты хоть из кожи вон вылезешь, всё равно ничего не добьёшься.
Сделала пару шагов навстречу и опустилась на стул напротив на него, по другую сторону барной стойки.
— Пап, пожалуйста… Я должна знать. Мне надо… — тряхнула головой. — Ты даже не представляешь, каких я глупостей натворила на этих выходных…
Отец издал странный звук, который, видимо, должен был означать, что он примерно догадывается о характере моих глупостей, но, слава богу, комментировать как либо мои признания не стал.
— Мне кажется, что я схожу с ума.
— Вины? — впервые за время нашего разговора удивился он."
"— Вины, — кивнула в знак подтверждения. — Это же из-за меня мама ушла?
На какое-то мгновение он растерялся, будто мои слова были последним, что он рассчитывал сейчас услышать.
— Кира, о чём ты говоришь, чёрт побери?!
— Ну как же?! — всплеснула я руками, испугавшись того, насколько по-детски звучал мой голос.
Из-за того, что я всё время её отталкивала, морозилась. И она решила, что с неё хватит?
Глаза жгло от годами невыплаканных слёз. Ой, как же права была Оля, когда говорила, что я застряла и никак не могу отпустить своё прошлое. Впрочем, судя по Глебу, прошлое тоже не сильно стремилось со мной расставаться, видимо решив, что ещё недостаточно меня раскатало.
Папа слушал меня, плотно сжав губы, в какой-то момент скулы на его лице стали более очерченными, а потом и вовсе… зашевелились желваки.
— Ты сердишься? — осторожно уточнила я, и без того утопая в чувстве собственной вины.
— Сержусь, — отчего-то едва слышно откликнулся родитель, накрыл мою ладонь своей и тут же отдёрнул руку. — Сержусь.
Горло сковало от боли, отдало в рёбра и грудь.
