За окном гудел ветер, шумел дождь, со скрипом качался старый фонарь, в последнее время без лампочки – лампочки били местные хулиганы.
А она лежала и думала. Как люди смогли все это пережить? Выжить, выстоять, не сломаться? Как смогли вернуться в прежнюю жизнь? Те, кому суждено было вернуться? Как это вообще возможно? То, о чем писали Солженицын и Шаламов, – это какое-то адское, дичайшее преступление против человечности! И неужели это никогда не обнаружится, это не предадут огласке и, вполне возможно, забудут об этом? Нет, невозможно. Невозможно, неправильно, страшно.
Несведущие должны, обязаны узнать правду, какой бы страшной она ни была, чтобы это не повторилось. Никогда!
Ба, увидев на столе самиздат, усмехнулась:
– Не знала? Ну правильно, откуда тебе было знать? Не знала, и слава богу. Да и зачем? Я-то, мое-то поколение, конечно, знало. Знаешь, сколько пострадало людей? А дед твой? Боялся, как бобик, трясся у двери, заслышав шаги – ни к нему ли? А я была спокойна – чувствовала, что его не возьмут. Зачем? Он-то – певец режима, горячий поклонник партии, прославляющий ее славные дела. Приспособленец, одним словом.
– Ну не все же бойцы, ба. Не все революционеры и диссиденты, – осторожно возразила Аля. – Их вообще единицы. А человеком движут страх и любовь к жизни.
– И еще любовь вкусно пожрать, хорошо выпить, надеть импортные ботинки и увешать квартиру всяким говном, – зло усмехнулась Софья.
Аля еле сдержалась, чтобы не сказать, что ба тоже пользовалась всем этим. Слава богу, сдержалась. Ба слабела с каждым днем и мучилась с давлением. Еще не хватало скандала.
* * *В июне, перед самым дипломом, в прекрасный, погожий и солнечный денек ба открыла дверь не в настроении.
– Что-то случилось? – сбрасывая туфли, спросила Аля. – Опять давление подскочило? – Она с испугом посмотрела на бабушку."
"– Подскочит тут, еще бы не подскочить. Дед твой звонил. Как думаешь, с хорошими новостями?
Аля мыла руки и не комментировала.
– Овдовел он, – из кухни крикнула Софья. – Умерла его любимая Галочка. Нюнился с полчаса, сопли развешивал: – «Соня, так тяжело! Соня, как мне теперь жить! Соня, я совершенно один!» Вот не понимаю, просто не понимаю этого человека. Я сына потеряла. Единственного сына. А ты мне про свое одиночество и чужую, почти незнакомую старуху. Ну умерла – царствие небесное. Судя по всему, хорошая была женщина – если столько лет с ним возилась. Соболезную, выражаю сочувствие. Но я-то при чем? У меня две груди оттяпали – где ты тогда был? А-а, вот именно. Две груди и единственный сын. И я, заметь, разжалобить тебя не стремилась и звонить тебе не звонила. И в трубку тебе пузыри не пускала. Нет, ну как тебе, а? Аль! Ты меня слышишь?
– Слышу, – ответила Аля, выйдя из ванной.