Под боссом — это добрый вечер на даче, где безмятежное спокойствие быстро сменилось острейшей неопределенностью. Пухлые одеяла и пушистые зверюги создают уют, но Катя срочная мольба за машину поднимает все с ног до костей. Важное дело на коне, а в карманах только ключ от Лады и брелок с зайчиком....
Выражение лица Ганского меняется с «Я твой бескорыстный извозчик» на «Ну не зря же я час в пробке на Садовом проторчал», после чего он и его губы тянутся ко мне через консоль. Я молча дожидаюсь, пока Владимир зависнет в нескольких сантиметрах от моего лица, проникновенно глядя мне в глаза, после чего заношу руку и треплю корку геля на его волосах.
— Обойдемся без поцелуев, Володь, океюшки? Мы же с тобой профессионалы.
Ответом мне становится урчащий шепот:
— Одно другому разве мешает?
Хмм. Очень мешает, если ты как Хома Брут заперт в моем меловом круге френдзоны.
— Еще раз спасибо, что довез, — я нарочно не понижаю голос, чтобы Ганский прочувствовал всю неуместность внедрения в мое личное пространство и наконец вернул свой брючный зад в кресло. Это он, нахмурившись, и делает.
— Володя, предлагаю сразу прояснить ситуацию на месте: если ты меня позвал на работу с мыслью о том, чтобы совместить приятное с полезным, то это мимо. Я могу продолжить на тебя работать без дальнейших посягательств с твоей стороны, либо же не работать вовсе.
— Кто бы мог подумать, что ты можешь быть настолько суровой, — глухо бормочет он.
Просто в моем понимании, легкость в общении не подразумевает то, что человек не знает себе цену, также как благодарность не означает приглашение запихнуть язык себе в рот.
— Мне нужно получить ответ прямо сейчас, чтобы знать, выходить ли мне к тебе на работу.
Ганский одергивает рубашку и, вновь обретя образ независимого бизнесмена, заводит двигатель.
— Давай я уточню в отделе кадров, сколько моя помощница еще пробудет в отпуске и тебе сообщу.
Твою мать. Вот кто настоящая козлина, нанявшая на работу не меня, а мои сиськи. Хотя возможно его просто испугал счет за тот обед в Бристоле. Но тогда он жмотина, и в силу моей врожденной непереносимости таковых, это слабое оправдание. Я ведь к нему не напрашивалась, он сам предложил! Дважды мудила.
На языке вертится столько проклятий, что они наверняка заставят щеки Ганского покрыться чешуей, но вместо это я великодушно делаю ему комплимент.
— Этот синяк на щеке тебе очень идет, Володя.
Пока он пытается уложить его в голове, я выбираюсь из салона и шарахаю дверью так, как кабинетам Серова и не снилось.
Пока поднимаюсь домой в лифте набираю номер Кати. Мы с ней обе без денег и обе безработные, а значит нам просто необходимо выпить в «Кубе».
