— Почему? Дома крепкие, тайги вокруг много. Зачем же такое добро бросать? Смотри, какие дебри вокруг. Ноги не протащишь!
— Эту тайгу нельзя брать.
— Да почему? — повысил голос Коньков.
— А все потому… Я ж тебе говорил: кедры порубили, ель да пихту взяли. Остались ильмы, да ясень, да орех. Они тяжелые, их сплавлять нельзя — тонут. А дороги нет. Такой порядок завели.
— Ничего себе порядок! Заломали, захламили тайгу, бросили хороший поселок и поперли на новые места. Рупь кладем в карман — червонец в землю втаптываем.
Порядок!
— Ты что, первый раз видишь такое дело? — с усмешкой спросил Кялундзига. — Разве там, на Бурлите, не такое ж дело?
— Я там уже пять лет не был…
— Какая разница?
— Так в том-то и беда, что годы идут, а безобразия эти повторяются. Как увидишь — всю душу переворачивает.
— Такое дело запрещено законом. Точно говорю! Это выборочной рубкой называется. Ты кто? Ты есть человек закона. Правильно говорю?
— Ну? — согласился Коньков.
— Вот и запрети такое дело.
Коньков только рукой махнул с досады:
— Эх, Соза! Наивный ты человек… Как ребенок.
— Я ребенок? А ты большой? Тогда поясни, почему такое дело видишь, ругаешься, плюешься, а наказать за такое безобразие не хочешь?
— Ну кого я накажу? Да разве мне этот леспромхоз подчиняется? Я только за жуликами гоняюсь да за хулиганами.
— А разве такое дело не хулиганство, понимаешь?
Так они, переругиваясь, шли по улице заброшенного поселка, по ветхому дощатому тротуару, сквозь щели которого прорывался наружу кустарник; а вокруг ни живой души, ни дымка из трубы, ни собачьего лая, ни петушиного крика.
И вдруг навстречу им невысокий широкоплечий мужичок с ружьем за спиной, словно из-под земли вырос, как дух лесной.
— Откуда он взялся? — удивился Коньков.
— А это пасечник наш, Пантелей Иванович, — сказал Кялундзига.
— Ты же говорил, что пасечник — удэгеец!
— Это старший над ними.
Они поравнялись с пасечником, поздоровались.
— Мы к вам по делу, — сказал Коньков. — Здесь, неподалеку от вас, заготавливал лес Чубатов. Вы, наверное, встречались с ним, видели его работу?
— Я сижу на дальней пасеке, километров за десять отсюда.
А здесь — мой подручный Сусан. Он хорошо знал Чубатова. Пойдемте!
И опять еле заметная тропинка на месте прогнившего тротуара, заросшего бурьяном да кустарником, и пустынная мертвая улица.
— Пантелей Иванович, как вы тут живете? — спросил Коньков. — Страшно, поди?
— Привыкли. А чего бояться?
— Зверье кругом, медведи и тигры, поди, есть?
— Есть и медведи, и тигры.
