– Он тебе ребенком покажется. Пошли есть.
– Ну что ж. – Дзержинский встал, зашагал по кабинету.
Бахтин с интересом рассматривал его. Гимнастерка, простая шинель, накинутая на плечи, нездоровый румянец на щеках. Говорить с ним было нелегко. У этого поляка была железная логика и твердость.
– Я посмотрел ваше дело. Что можно сказать: служили вы не за страх, а за совесть. – А это нынче возбраняется? – усмехнулся Бахтин.
– Нет, отчего же. Посмотрев ваше дело, я вспомнил истории о вас, которые рассказывали на каторге. – Где?
– Не удивляйтесь, я старый каторжанин. Иваны говорили, что вы суровый, но справедливый и неподкупный человек. – Не знаю, как воспринимать их похвалу. – Правда, они говорили, что у вас тяжелая рука. – Кулак и агент – основное оружие сыщика.
– Вот кстати, – Дзержинский сел за стол, – об агентах. Я поручаю вам найти похищенный архив сыскной полиции. – Господин… простите, гражданин председатель…
– Не утруждайте себя, зовите меня Феликс Эдмундович.
– Феликс Эдмундович, сыскную полицию разгромили в марте семнадцатого. Прошло много времени.
– Поэтому мы и пригласили лучшего сыщика России. Кошко сбежал на юг, Маршалк в Финляндию, а вот вы здесь. Кстати, ваша супруга подданная Франции?
– Да. Она актриса, в свое время была замужем за французом. – Где она сейчас?
– В Париже, – спокойно соврал Бахтин. Зачем этому новому начальнику полиции знать, где Ирина. – Она уехала, а вы остались. Почему?
– Трудно сказать. Я родился и вырос в Москве. Потом я дал слово комиссии, что до конца расследования останусь в их распоряжении.
– Октябрьская революция отменила ваши обязательства.
– Я не успел. Да и не стремился особенно. Потом тюрьма.
– Похвальное откровение. Такие люди, как вы, нужны нашей республике.
– Феликс Эдмундович, со мной в камере сидело много людей, которые могли принести пользу вашему строю."
"– Вашему, – Дзержинский усмехнулся нехорошо, внимательно посмотрел на Бахтина. – Вашему, – повторил он. – Ну что ж, я прекрасно понимаю, что коллежский советник и кавалер орденов Бахтин пока еще не может назвать этот строй своим. Пока! Я надеюсь, что через год в этом кабинете вы назовете его нашим. – Е.Б.Ж.
– Толстой. Если будем живы. Вы озлобились в тюрьме? – Естественно.
– Спасибо за откровенность. Вам предстоит еще постичь истину.
– Кто-то из древних сказал: «Истина – дочь истории». – Именно. Нас всех рассудит время. – А как же быть с расстрелянными? – Это тоже дело времени. Мы защищаемся.
– Мне трудно спорить с вами, свободу я обрел в расстрельном подвале.
– История с вами, Александр Петрович, произошла странная. Кстати, у вас были какие-то счеты с помощником коменданта Семеновым?
– Были. Он пытался убить меня в двенадцатом году. Я его повязал и отправил на каторжные работы.