В Торговом Коридоре потянуло холодом: здесь родилась легенда о "Пограничнике". В этом втором томе мы delveем в серую структуру, где каждый шаг за границей - гроза. Как Сын Баю - житель провинции на грани, решивший вырваться через мрачные подземелья и темные леса. Здесь начинается непредсказуемый путь между жизнью и смертью, где каждый шаг становится бесконечной игрой в угадайку со смертельным дозором....
Достав банку собачьих консервов, я присел на колено, вскрыл ее ножом и добавил в тушенку несколько колесиков капанной колбаски. Подставил к входу Муськиного домика.
Привыкшая к людям лисица не заставила себя ждать. Почти сразу показала наружу нос. Потом, совершенно не опасаясь нас, вышла из норы. Смело подобравшись к банке, стала есть.
Лиса немного изменилась: объемные бока ее спали, а соски набухли и обвисли. Я сразу понял, в чем было дело. Когда из норы послышался беспокойный писк щенят, дошло и до Наташи."
"— Ощенилась, — с тихим восторгом проговорила она, широко раскрыв глаза и показав белые зубки в улыбке.
— Ощенилась, — спокойно подтвердил я. — Наташ?
— М-м-м-м?
— А смотри, как еще она может.
Я медленно потянулся к Муське, и та перестала есть, немного напряглась. Даже слегка прижала уши к голове. Когда я тронул ее макушку и погладил между ушами, лисица медленно подняла их и расслабилась. Снова стала есть, словно бы и не замечая, как я аккуратно вожу рукой по ее холке.
— Она ручная стала? — С радостным придыханием спросила Наташа.
— Не со всем. В руки не дается, но погладить уже можно, — ответил я с улыбкой.
Курбан с удивлением хрипло пробормотал что-то не по-русски, потом добавил:
— Никогда такого не видал, чтобы дикий зверь так просто к рукам привыкал.
— Мы ее больше месяца каждый день подкармливали, — пояснил я, — первым погладить ее решил Алим Канджиев. Не далась. А вот Семирикин уже смог. Похвалился потом на заставе. С тех пор каждый из парней, кто к Муське ходит, еще и погладить ее не забывает.
— Необычно как, — сказал вдруг Курбан, — я думал, она теперь навсегда на людей обозлиться. А тут вот как получилось.
— И почему же ты так думал? — Спросил я, бросив на старого таджика взгляд.
Улыбчивое лицо его вдруг переменило выражение. Стало каким-то задумчивым. Он нерешительно поджал губы.
Наташа тоже как-то погрустнела. Кажется, она знала, о чем ведется речь.
— Силки те, в которых эта лисица попалась, я расставил, — сказал виновато Курбан. — Но, конечно, не на лис.
— Я на него не в обиде, — тихо сказала мне Наташа, когда я глянул на нее с немым вопросом в глазах.
Не ответив, я кивнул. Потом встал.
— Я пойду, — сказал я. — Служба.
Наташа вдруг глянула на таджика, и тот закряхтел, стал топтаться на месте неуверенно.
— Ну… Мне тоже пора. Сауле сегодня еще не летала.
