Мастер никогда не позволял себе сказать другому человеку «ты», не допускал грубой или даже простонародной речи, и эти привычки стали его сутью. Но тут он словно потерял контроль над собой и выпустил на волю то, что подспудно таилось в нем всю жизнь.
— Ну что тебе?.. Какого рожна… Профессор не обратил на это внимания.
— Поступила информация… Министерство подготовило своего человека, есть приказ о назначении. Но пока держат… И сразу же после вашей… Это катастрофа.
— Дай мне… умереть, — попросил Мастер.
— Но ЦИДИК окажется в руках проходимцев и националистов! Они посмели пренебречь вашим мнением!
Когда-то он сам учил Копысова настойчивости, воспитывал упорство и смелость в любом деле идти до конца. Тот был хорошим последователем, и отвязаться от него не было никакой возможности.
— Приказ! Задним числом! О назначении!..
— Назначает министерство…
— Они не посмеют отменить! Или признать недействительным. В обществе уже готовятся!.. Прощание с телом, траур…
— Проект приказа есть, — подхватилась Лидия Игнатьевна, чтобы остановить профессора, потерявшего чувство меры. — Вам только подписать и поставить дату своей рукой.
На подставке перед ним оказался печатный текст на бланке ЦИДИКа и в пальцах — авторучка. Академик расписался — получилось совсем не плохо — и тотчас решил одним взмахом покончить с земными делами.
— Пригласите… кто ждет, — попросил он секретаршу. — Сразу всех…
— Но ваши близкие надеются на приватную… встречу, — слабо воспротивилась Лидия Игнатьевна, подбирая уместные слова. — Меня предупредили…
— В таком случае… Прогоните всех. Я умираю… Не мучайте меня…
— Хорошо. — Она метнулась к двери.
— На одну минуту… — выдохнул вслед академик.
Несмелая, скорбная толпа из девяти человек влилась в кабинет и, будто на сцене, перед награждением, выстроилась полукругом возле смертного одра в молчаливой неподвижности. Разве что сморщенная горбатенькая старушка, спрятавшись за спины, тихонько плакала в черный носовой платок. Это были действительно близкие, среди них не оказалось ни одного официального лица или чиновника; по воле умирающего Лидия Игнатьевна известила совсем неожиданных, а то и вовсе не знакомых ей разновозрастных людей.
Мастер чуть развернул голову и сонным, малоподвижным взглядом окинул присутствующих: земная память еще тлела фитильком угасшей свечи.
…бас из Большого театра Арсений Булыга, в дружбе с которым были прожиты трудные послевоенные годы, сам уже старый, вот и плечи опустились, и грудь впала — какой уж там Иван Грозный!..
