Он шагнул к ней, остановившись достаточно близко, чтобы ощутить аромат французских духов. Они замерли, глядя друг на друга, двое людей средних лет, разделенные годами гнева и сожалений.
– Ты все также красива, – сказал он.
– Ты всегда говорил о красоте и видел только то, что лежало на поверхности. – Но в ее голосе больше не было ярости.
– Правда? – Он не мог вспомнить. – Я любил тебя больше, чем твою красоту. Я восхищался твоей силой, Маргарита, и твоим умом. Тем, как ты вошла в роль герцогини и исполняла ее с таким изяществом, как ты ладила с моей матерью. Как вырастила нашего сына.
– Это ты теперь так говоришь.
– Да, теперь. И мне очень жаль, что я никогда не говорил тебе, как восхищался тобой. Как сильно тебя любил. Тебя единственную.
Он помедлил, тщательно подбирая слова, и продолжил:
– Я знаю, что ты никогда не согласишься снова стать моей женой после той боли, которую я причинил тебе и Пирсу. Но, если бы ты могла простить меня за то, что я натворил… – Он запнулся, судорожно сглотнув, и закончил: – Я понимаю, что это непростительно, но не могу думать ни о чем другом.
Она слегка пожала плечами.
– Что ж, Роберт. Я давно миновала ту стадию, когда мне хотелось убить тебя за то, что ты погубил мою репутацию, и даже за то, что опиум был тебе дороже, чем я. Но то, что случилось с моим ребенком, твоим сыном… Этого я тебе никогда не прощу.
– Я и не рассчитывал на это.
– Тем не менее я думаю, что он нуждается в том, чтобы простить тебя, – сказала она с обеспокоенным видом, казалось, не замечая, что он стоит прямо перед ней. – Пирс очень сердит на тебя и потерял всякий покой, что вредно для его здоровья.
– Знаю. Возможно… когда-нибудь. – Но ему не хотелось говорить о Пирсе, и он не мог остановить себя. Его руки поднялись, словно по собственной воле, обхватив ее лицо. И не успела она воспротивиться, как он поцеловал ее. Он вложил в этот поцелуй все: сожаление, любовь, тоску и желание. Долгие холодные годы трезвости, пока она была замужем за другим и ему ничего не оставалось, как размышлять о собственной глупости.
На мгновение – одно благословенное мгновение – она ответила на его поцелуй. У нее был вкус абрикоса: кислосладкий и томительно знакомый.
Но затем она уперлась ладонью в его грудь и оттолкнула от себя. Не сказав ни слова, она повернулась, распахнула дверь и вышла, не оставив после себя ничего, кроме едва уловимого благоухания духов.
И все же… в выражении ее глаз, в том, как ее губы прильнули к его губам, было что-то, дававшее надежду.
Надеяться значило подвергать себя риску. Скорее всего его надежды обратятся в прах, в боль и чувство отверженности. Он годами не давал воли этой глупой эмоции. Но все равно в каком-то тайном уголке его сердца вспыхнул лучик надежды.