Нюрка не обиделась, поняла, что веселит сам себя парнишка, холодно ему и страшно, наверное, воевать.
– Тя обними, а из тя душа вон! – засмеялась она. – Ваши же и расстреляют. Скажут, контра колчаковская дружинников душит.
– Это я с виду такой. А вообще-то мы жилистые!
– Известно кто – рабочий класс!
– Тоже мне рабочий класс! – хмыкнула Нюрка. – Рабочие не такие. Наши приленцы речные боле на рабочий класс пошибают.
– Я тоже из Приленска, – спокойно сказал солдат.
– Вре-е! У нас таких битюгов нету.
– Из Харагута сам, – подтвердил солдат. – Может, слыхала? Бутаков я.
– Это точно, – сказал дружинник. – Третьи сутки в одном окопе мёрзнем, а больше я от него ничего и не слыхал.
– Пошто ж ты в солдатах, а не в партизанах? – удивилась Нюрка. – Наши все в партизанах!
– Так служба ить, – объяснил Бутаков. – Куды пошлют.
– Ты хоть бы погоны спорол! А то чистый колчаковец.
– А чё и не спороть? – согласился Бутаков. – Погоны не греют. Только теперя-то всё равно, есть они али нету.
– Кабы не всё равно! – сказал дружинник. – Сколько я тебе буду толковать – ваш Политцентр недалеко от Колчака ушёл. Офицеры и бунт-то подняли, чтобы только власть не отдать в руки трудящихся рабочих и крестьян. Вот захватят они власть, так завтра пошлют тебя стрелять в меня.
– Да кто им отдаст власть-ту? – рассудительно заметил партизан. – Не для того воюем…
– Па-а места-ам! – вдруг раздается команда. – Пригатовиться!
Мужики вскочили и побежали туда, где затрещали сухие выстрелы.
– Ещё встретимся! – крикнул Нюрке на бегу кудрявый. – А то, давай с нами.
И Нюрка побежала за ними.
Перестрелка шла по всему фронту.
– Та-та-та-та! – указывали пулемёты.
– Тиу-тиу! – пели невидимые птицы.
Прошелестели над головами снаряды и с треском разорвались сзади, за избами, на звонкой мёрзлой земле.
– На Петрушиной горе батарея у них, – пояснил Нюрке незнакомый солдат, рядом с которым она очутилась неизвестно как. – Да ты не боись! Это только шуму много. А смерть неслышно ходит…
Второй залп прошелся в аккурат по укреплениям. Дернулась под Нюркой мерзлая земля, острым и болючим пронзило насквозь уши, а сверху по полушубку забарабанили градины мерзлых комков.
– Эй, сестра! Чего лежишь? Слышишь – раненые!
Нюрке показалось, что она оглохла навсегда, но она слышала и голос солдата, и предсмертные леденящие крики раненых.
– Бегом туда! – заорал солдат, и она послушалась, побежала.
– По нас-ту-пающему врагу зал-по-ом… огонь!
Дрызь! Дрызь! – визгливо взорвались на льду гранаты.
