Автор
В апреле 1827 года Лондон переполняется праздничным вихрем, и Николас Чаллонер, известный повеса, покидает свой обычный мир для участия в балу дебютанток. Его присутствие вызывает необъяснимое шоковое замешательство — кого же ожидалось на подобном собрании? Вопросы разносятся по столам, как воздушные платья танцующих дебютанток....
Мимолетным нежным движением он коснулся ее щеки, и Антонию пронзила дрожь.
— Ну что ты, дорогая.
В первый раз Николас назвал ее дорогой на балу у Мерриуэдеров, когда спас от случайной встречи с Джонни. Даже теперь воспоминание об этом заставляло ее трепетать от желания. Смущенная, Антония не находила слов. Но прежде чем она нашлась с ответом, Рейнло продолжил:
— Раз никто не знал о твоем бегстве, почему же отец не вернул тебя домой?
— Потому что я ослушалась его и должна была за это поплатиться, — с горечью произнесла Антония.
Она с усилием сглотнула подступивший к горлу ком. Даже десять лет спустя боль изгнания казалась нестерпимо острой.
— Мой отец не желал видеть дочь своенравной потаскухой.
— И он оставил тебя на милость Бентона? — ужаснулся Николас.
Антония безучастно пожала плечами, хотя мучительные воспоминания о том страшном дне, когда лорд Эйвсон ворвался в их жалкую комнатку в Виченце, преследовали ее словно навязчивый кошмар. Полный решимости запретить дочери приближаться к родительскому дому, отец предпринял утомительное путешествие по Италии, чтобы лично объявить ей свою волю.
До конца своих дней ей не забыть брезгливого отвращения на лице отца, когда тот оглядел их запущенное, убогое жилище. Лорд Эйвсон застал дочь полуодетой. Антония пыталась починить одну из рубашек Джонни, чтобы тот смог показаться в ней на улице. Время близилось к полудню, но Бентон все еще валялся в постели, на смятых несвежих простынях.
— Отец дал мне немного денег, запретив искать встреч с кем-либо из моей прошлой жизни. Он сказал… — Антония судорожно сглотнула, чувствуя едкую горечь во рту.
Николас опустился на кровать и взял Антонию за руку. На лице его застыло сочувствие.
— А твоя мать? Твой брат? Неужели они оказались столь же неумолимы?
— Оскорбив гордость отца, я сожгла за собой мосты. Семья отвернулась от меня.
Антония печально улыбнулась, сжав руку Николаса. Как ни смешно, его прикосновение смягчило давнюю боль.
