Автор
В зале царит мрак — только отблески свечей мерцают на крови. Ужасная картина: человек лежит на полу, его тело испещрено синими ранами, как будто при пылесосе протерли все углы. Но это не просто избиение — здесь идет настоящая бойня, где жертва оказалась словно заложником в драке безумных людей....
— Иногда я думаю: а что я такого в тебе, собственно, нашла? Ведешь себя как маленький мальчик, шуток не понимаешь, да еще в придачу заводишь нехорошие знакомства, из которых потом не можешь выпутаться.
— Кстати, о знакомствах, — подхватил Саша, по всей видимости, пропустив мимо ушей все сказанное мною, — кто этот парень, с которым ты так мило разговаривала в коридоре? С которым повздорили эти… Паша и Костя?
Я резко выпрямилась и медленно убрала со своих плеч его руку.
— Знаешь что, Воронцов… ты уже разговариваешь тоном мужа-ревнивца, который во всем усматривает недостойное поведение жены.
Мне даже стало жалко его, когда он часто-часто заморгал и неловко засмеялся, а потом вытер ладонью лоб. Уставился куда-то в стену и пробормотал:
— Женя, прости меня, честное слово…
— Вот так-то лучше. — Я поцеловала его, а потом, взъерошив его волосы на затылке, произнесла: — А этот парень из соседнего купе — твой земляк, между прочим.
— Нет, спасибо…
— Ну ладно. Не буду знакомить. Тем более… ну конечно, так я и знала!
В купе ввалился Крылов, в руках которого была целая куча разнообразнейших съестных припасов — виноград, жареная рыба, персики, горячая картошка на пластиковых блюдечках и даже дыня. Но не это вызвало мою неадекватную реакцию. Просто-напросто за Тошей в купе вошел Ковалев, державший огромную сумку, под завязку набитую пивом, а в правой руке сжимавший три водки.
— У-у-у… — взвыл Воронцов, вжимаясь в стену, — мне так кажется, Женечка, что… что эта ночь будет еще хуже первой…
— В Сочи выспишься, Санек! — гаркнул журналист, размещая съестное на как-то сразу уменьшившемся столике. — А тут, в поезде, если не бухать, так вообще со скуки загнуться недолго.
— Вэрно гаварищ, слющ, — с акцентом образца текущей ночи поддержал его Ковалев, расплываясь в широченной улыбке.
В этот момент вошел Немякшин. Очки болтались на носу, как кошка на заборе, а по постпохмельной, но уже ублаженной пивом и плотной трапезой физиономии блуждала масленая улыбка.
— А я… к вам-м! — проговорил он. — На Мур-р-ромской дорожке ста-а-аяли тры-ы-ы са-а-а-асны-ы…
— Ты мне эти вокальные партии брось, — предупредил его Ковалев, у которого, по всей видимости, до сих пор болели уши. От ударов картами. — Садись и пей пиво, урод.
