— Срочно приведите меня в форму! Мне надо в суд!
Когда я прихожу в себя настолько, чтобы стоять без посторонней помощи и добираюсь до здания суда, часы на городской башне бьют два пополудни. Обеденный перерыв закончен, у дверей толпятся скучающие журналисты, которые оживляются при виде меня в компании монашки.
— Разве она не должна быть в зале?
— Мои источники сообщили, что девка отказалась выступать, — самодовольно заявил один из журналистов — лощеный, хлыщеватого вида. — Похоже, ей все разъяснили про последствия.
От этих слов, а может от головной боли, темнеет в глазах. Я проталкиваюсь сквозь толпу к входу и утыкаюсь в охранника.
— Не положено, — цедит он, глядя на меня сверху вниз
— Вовремя приходить надо. Сказано “закрытое заседание”, значит закрытое!
Ну да, конечно. Там же судят не бесправную проститутку. Зачем уважаемым людям лишняя огласка?
Эх, будь я в лучшей форме, я бы тут устроила! Со злостью пинаю стену и очень зря. Даже от небольшого усилия в глазах темнеет. Хватаюсь за монашку, чтобы не потерять равновесие.
— Осторожнее, — ворчит она, подхватывая меня под руку. — Я обещала Хагену, что привезу тебя обратно живой.
Игнорируя журналистов, мы пробираемся в комнату ожидания для знатных леди и падаем на диван.
— Что мне делать, Катрин? Голова совершенно не соображает.
— Ничего, — монашка пожимает плечами. — Сама знаешь — там и без тебя справятся. Свидетелей хватает.
— Если бы от меня ничего не зависело, не было бы смысла меня оглушать и связывать… — массирую виски, пытаясь унять ноющую боль. — Ты же слышала этого щелкопера! Мне страшно за Наилю…
— С ней инквизитор и господин начальник полиции, есть кому защитить. А вот если с тобой что-то случится, Тайберг меня убьет, — она бросает короткий колючий взгляд в мою сторону. — Не знаю уж чем ты так зацепила нашего злодея, но он над тобой дрожит, как наседка, как цыпленком.
— Думаю, это родительское. Я близка по возрасту к его погибшей дочери… — осекаюсь, сосредоточившись на мысли о покойном некроманте.
Или уже не покойном? Готова поклясться, что час назад призрак был живее всех живых.
И… мне послышалось или Тайберг действительно мимоходом назвал Катрин “женушкой”?
— Так, сестра! Мне кажется, нам надо поговорить.
Монашка не меняется в лице.
— Боюсь, у меня нет для тебя ответов. Спрашивай учителя.
— Мои клятвы не позволяют распускать язык. Так что давай помолчим.
Мы молчим, и стрелка на часовой башне делает круг за кругом. Боль в затылке постепенно утихает.
Я жду.