В темноте ночи, поручик Империи выронил смартфон в ближайшее дерево. Раздался хруст листьев и тихий стук о землю. Он окинул мутным взглядом полумрак — полная луна высвечивала позиции, где обороняющиеся телескопическими прицелями крепостих телекомандировывали смерть и вражеские пули. Война проявляла свои черты: заваленные мешками с баранкой-бараночкой позиции, громко шурша при каждом рывке щитов и отдающих скрежетом взрывных устройств.
Неужели для вас это ничего не значит? – давил Максим на общечеловеческие, гуманные ценности выпускника философского факультета и некогда эталонного интеллигента. Более того, теперь он решил требовать от него не командования расстрелом, а личного участия. – Ступайте к пулемету.
– Да… – погасшим голосом произнес Хоботов.
Медленно-медленно он добрел до грузовика. Забрался на него. Встал к пулемету и замер.
– Огонь! – рявкнул Максим. Отчего военный философ, вздрогнув, нажал гашетку. Раз. И короткая очередь ударила в группу слуг. Двух наповал, одного ранило, четвертый устоял целый и невредимый. Несколько секунд замешательства, и Хоботов нажал гашетку уже вполне осознанно, высаживая в свою цель полсотни патронов…
Максим позвал поляка, понимая, что Льву Евгеньевичу сейчас не до того. И снова обратился к Марте:
– Бери одну подводу и уезжай. На другой конец страны уезжай. А лучше в Швейцарию выезжай. Там тихо и войны нет. Скажи, что имение русские разорили, вот ты и бежишь от них."
"– Куда я убегу? – горько усмехнулась она. – У меня же ничего нет. Только эта одежда. И все. С голоду помру, недели не пройдет.
Поручик прогулялся до грузовика. Взял из общей кассы отряда приличную сумму бумажных марок. Не особенно считая. Где-то четыреста, может, четыреста пятьдесят. Для кассы – сущая копейка, а для простого обывателя – огромные деньги. Иной разнорабочий столько и за год не зарабатывал. Вернулся и дал ей.
– Вот. На первое время хватит. Уезжай.
Она дрожащими руками взяла деньги, быстро куда-то спрятала в складки одежды. И удивительно быстро, забравшись в подводу, тронулась в путь. Слишком поспешно и нервно. Ну да и ладно. Обстановка-то какая?
– А ведь она тоже нам не сказала ничего о пленных, – каким-то тусклым голосом произнес Хоботов.
– Так застрелите ее.
– Я?
– Да. Лев Евгеньевич, вы правы. Она действительно нам тоже ничего не сказала. Так что ступайте и застрелите ее. Ну!
– Я… я не могу… Увольте. В женщин стрелять я не стану! – вдруг удивительно твердо сказал он.
– И я не стану, – согласился с ним Максим.
Бах!
Раздался винтовочный выстрел, после которого фигурка Марты надломилась и упала с подводы на землю. Максим Федорович и Лев Евгеньевич с удивлением и негодованием повернулись к стрелявшему. Им оказался освобожденный из плена ефрейтор.
– Ваше благородие, она над нами издевалась, – тихо произнес он, понимая, что поступил крайне плохо, своевольно выстрелив в человека, которого офицер отпустил.
