Похоже, его присутствие на Руси оказалось сейчас очень и очень важно. И как бы ни манило князя Сакульского новое, наверняка прибыльное приключение — но Русь стократ важнее Испании и Америки, вместе взятых. Государь Иоанн Васильевич был тем правителем, который прямо сейчас, у всех на глазах, создавал из ничего великую и могучую державу. Если ему вдруг потребовалась помощь Андрея — отказать в ней царю было бы по меньшей мере гнусно.
— Не езди, — словно бес-искуситель, посоветовал из-за левого плеча дядюшка. — Не езди. Все планы прахом пойдут.
— Не могу, — отпустил письмо Зверев, и оно моментально скрутилось обратно в свиток. — Я клялся ему в верности. Обманывать не стану. Не по совести это выйдет.
— А детям, жене чего скажешь? Сам же их в путь за море уговорил, свершения великие пообещал, теперь же назад увезти хочешь?
— Коли бесчестно себя поведу, тогда как жене и детям мне в глаза смотреть? Какой пример своей подлостью им подам? Тогда еще хуже выйдет!
— Королю испанскому изменить убедил — тут совесть твоя не дрогнула?
— Какая же это измена? — пожал плечами Зверев. — Он сам род де Кераль отринул, в ссылку послал. По его повелению туда, куда указано, родичи наши новые и отправляются. И мы с ними за компанию. И, заметь, никто из нас его величеству Филиппу на верность не присягал. Можем по своему разумению в неведомых землях ничейных поступать. Иоанну же я клятву верности дал. И он меня не отвергает, он меня зовет. Да и раньше, пусть и не люб я ему, но напраслины на меня не взводил, недовольством не пугал. Негоже и мне предательством имя княжеское пятнать. Я, чай, не Курбский Андрей. Славы выродка после себя оставить не желаю!
Надо сказать, ни в мыслях, ни в желаниях князь не был настроен столь же решительно, как в словах. Где-то внутри остро и горячо плескалось сожаление, что гонец не опоздал хотя бы на несколько дней, когда берега Гышпании уже остались бы за кормой ушкуя и уже никто ничего бы изменить не смог. На поверхности же ворочалось огромное желание плюнуть на все — и уплыть. Царь далеко, прочие люди про его грамотку и не узнают ничего. Уплыл с семьей — и концы в воду.
Однако же вслух русский боярин ничего подобного сказать, разумеется, не мог. Не таковы русские люди, чтобы от отчины своей бежать, коли в них нужда потребовалась. И поступить так, как хочется — тоже не мог. Не мог он опуститься до такой низости.
— Пошли в трапезную здешнюю, Юрий Семенович? — вздохнул Зверев. — Велю слугам созвать всех для сего известия. Ждать, увы, мне некогда.
