— Прошу тебя, возьми, — настаивал Бобби. — Какой из меня, в сущности, кавалерист? Вот ты — другое дело.
— Нет. Не вижу смысла.
— Возьми, мне будет приятно, если ты их станешь носить.
— В самом деле? — удивился Шарль-Арман.
Он чувствовал, что Бобби говорит вполне искренне, однако не мог принять его предложение. Не позволяла гордость. И все же Шарль-Арман из какого-то глупого суеверия считал, что если он вернет себе шпоры, то все обойдется и ничего страшного не произойдет. Послышался шум мотоциклов, которые уже успели вывести из гаража.
— Ладно. Тогда давай меняться, — сказал Шарль-Арман, сам не зная, что предложить взамен.
— Нет, старина, это подарок. Доставь мне удовольствие.
Бобби нагнулся и отстегнул одну шпору, потом другую.
— Это левая, не перепутай…
Пока они стояли нагнувшись, к лестнице подкатили мотоциклеты.
Бобби и Шарль-Арман выпрямились, посмотрели друг на друга и дружно рассмеялись под рев моторов. Лервье-Марэ уже сидел в коляске мотоцикла.
Шарль-Арман крикнул на ухо Бобби:
— Ты тоже самый настоящий кавалерист!
Они спустились по лестнице.
— До скорого, старина! — воскликнул Бобби.
Друзья шагнули навстречу друг к другу, чтобы обменяться рукопожатием, но тут один повел плечами, другой по-своему понял это движение, и, сами не зная, что на них нашло, они обнялись и расцеловались совсем как родные.
— Пока, монсеньор! — крикнул Шарль-Арман, вскакивая на сиденье.
Бобби смотрел вслед удаляющимся мотоциклам, и его мучила совесть: он не попрощался с Лервье-Марэ.
Когда он вернулся в зал, уже никто не танцевал. Отъезд четверых товарищей вызвал замешательство. Бобби на ходу снова завел патефон.
Но как только в дверях показалась Тереза, Бобби тотчас же подошел к кузине Варнасе и закружил ее по залу.
Танцы продолжались до полуночи, когда вдалеке послышался какой-то приглушенный грохот. Он был дольше, тише и раскатистее, чем гром. Земля задрожала, закачались люстры, звякнули стекла. Все застыли на месте, глядя друг на друга.
Был взорван мост через Луару.
Патефон одиноко крутился, без конца повторяя последний такт какой-то арии, которую никто не слушал.
Вошел улыбающийся лейтенант Сен-Тьерри, подошел к патефону и хлыстом снял иглу с пластинки.
— Господа, — сказал он. — Все на боевые позиции!
В вестибюле показалась мадам де Буа-Шасе в домашнем платье. В наспех сколотых на затылке белокурых волосах блестела седина.
— Ну что, лейтенант? — спросила она.
— Думаю, мадам, на этот раз вам надо уезжать.