Его брови удивленно хмурятся, а недовольство на лице медленно, но верно сменяется тревогой… узнает ли он наше лицо, нашу маску? Узнает ли он нас, понимает ли наконец, что мы пришли за ним, пришли помешать его неуклюжим развлечениям, положить конец его кровавым забавам и разобраться с ним раз и навсегда?
И пытался бы Патрик грести еще быстрее, знай он, что не будет никаких решеток, никаких наручников, никакого ареста и что единственное правосудие, ожидающее его, будет окончательным, что вынесет его не суд присяжных, а Верховная коллегия боли, и что все его права сводятся теперь к одному: праву освободиться от бренной оболочки и погрузиться в Темную Вечность – и никаких апелляций, никаких обжалований, ничего.
Потому что мы у него на хвосте, как бы быстро он ни греб. Мы следуем за ним по пятам, спокойно, не торопясь, глядя на то, как он изо всех сил молотит веслом. Левое, правое, левое, правое – все быстрее и быстрее. Для него этот спринт – бегство от опасности, и скорость у него неплохая. Нет, правда, весьма неплохая. Для каяка.
Но не для нашего катера.
Для нас, держащих руку на рычаге газа, это развлечение, игра с мышью перед тем, как выпустить когти, и мы не отстаем от него, а напротив, подбираемся все ближе…
Теперь Патрик гребет совсем уж как чемпион, и лопасти его весла ныряют в воду и выныривают в хорошем, быстром, но ровном ритме, и, оглядываясь, он видит нашу довольную, спокойную улыбку, и еще более ускоряется, разгоняя свою желтую лодчонку до прямо-таки потрясающей скорости. Стиснутые зубы, вздувшиеся на лице и руках вены – он так старается, словно его усилия способны преодолеть законы природы. Мы настолько впечатлены этим зрелищем, что едва удерживаемся от того, чтобы не поаплодировать.
Но Патрик уже обогнул островок-волнолом и правит в направлении парка на берегу, где его ждет возможное спасение, и он почти надеется улизнуть на свободу. Он трудом и потом заработал себе избавление от этого странного преследователя, который не отстает от него, а только улыбается, и, возможно, в его полной паники и надежды голове все-таки зарождается ма-аленькая мысль: почему?
Почему мы догоняем его так медленно? Почему не нападаем, не кричим или не стреляем? Почему только улыбаемся – и нагоняем его так медленно, дюйм за дюймом?
Нет, правда, почему? Патрик еще не понимает этого, даже не надеется понять, а ведь это так просто. Слишком просто даже для этого бесчувственного простофили.
Мы улыбаемся потому, что счастливы.
А счастливы мы потому, что ждали от него именно такого поведения, и теперь он делает все для нас – в точности как надо, словно заранее выучил свою роль в Темных скрижалях, и он играет точно как по нотам, в нужный момент, и нужный момент настал.