Она накрыла руку Мамору своей.
— Они делают нас теми, кто мы есть, — сказала она.
Мамору кивнул, а затем наклонился ближе, касаясь губами ее шрама.
— Тогда я хочу узнать тебя всю.
Ее сердце пропустило удар. Помедлив, она прикрыла глаза. И больше они не говорили.
Поцелуи становились глубже, требовательнее, и Талила чувствовала, как остатки привычной сдержанности Мамору испаряются. Он почти потерял над собой контроль и держался лишь за мысль, что не хочет сделать ей больно, не хочет ее напугать.
Ткань их одежды шелестела в тишине шатра, когда они снимали ее друг с друга хаотичными, нетерпеливыми движениями.
Огонь, который разгорался между ними, сжигал сомнения, страхи и прошлое, которому не было места в этой ночи.
И в тот момент, когда граница между ними исчезла, Талила вздохнула, затем резко сжала пальцы на его спине. Она давно привыкла к боли, но эта боль оказалась иной. Она не ожидала и закусила изнутри губу, пытаясь не выдать себя.
Конечно же, Мамору почувствовал ее напряжение сразу. И остановился, опалил ее щеку глубоким, тяжелым дыханием.
— Талила… — его голос был пропитан сдержанной нежностью.
Она не ответила сразу. Закрыла глаза, выровняла дыхание, сосредоточилась на его прикосновениях и на его тепле.
Она не хотела останавливаться.
Она не собиралась останавливаться.
Когда её пальцы снова мягко скользнули вниз по его спине, он понял.
И больше не сдерживал себя.
Сначала было неловко, немного болезненно, но затем ее тело подстроилось под его ритм, боль смягчилась, уступая место чему-то новому, теплому, почти обжигающему. Напряжение в теле сменилось сладким расслаблением, дыхание у них обоих стало более жадным и резким, словно воздуха в шатре не хватало, словно легкие не могли вместить всего, что ощущало тело.
И когда все закончилось, когда он укрыл ее плащом, держа в руках, она поняла, что давно не чувствовала себя такой живой, такой настоящей, такой… счастливой.
Талила не сказала этого вслух.
Но затем Мамору, все еще держа ее в объятиях, погладил по плечу и коснулся губами виска.
Она улыбнулась.
Эта ночь останется с ними.
Каким бы ни было утро.
Утром она проснулась одна. От лучей солнца, которые проникли сквозь плотные стенки шатра, и погладили ее по лицу. Талила сонно заморгала и вытянула ладонь, закрывая глаза, а затем шквал острых воспоминаний пронзил ее, и она резко села на футоне, одновременно прикрыв обнаженную грудь своей смятой одеждой.
Но она была в шатре одна. Не от кого было прятаться.
Талила повела плечами, прислушиваясь внимательно к тому, что чувствовала. Лопатка, где была печать, не болела. Ее не жгло и не саднило, и она даже пожалела, что не может извернуться так, чтобы увидеть свою спину.