Автор
Она шагала по коридору с застекленными дверями, в которых сквозило убийственное спокойствие. Тесные кандалы на запястьях издавали неприятный звон, но она не обращала внимания. Её гнев против этих людей был столь ярок и безжалостен, что не хотела допустить ни малейшего удобства им....
Бессловесные девушки завели ее за ширму, где она скинула дорожную куртку и штаны, и они убедились, что у нее на теле нет скрытого оружия.
— Купель готова, госпожа, — прошелестела одна, не смея оторвать от татами взгляда.
Талила молча кивнула.
Служанки подхватили роскошную, обшитую золотой нитью ширму, и указали ей на неприметную дверь в смежное помещение. Талила шла, девушки несли ширму, чтобы самураи не могли увидеть ее в тонкой нижней рубашке. Воины следовали за ней по пятам.
Они и в купальню вошли, остановившись в паре шагов от ширмы.
— Ваша рубашка, госпожа.
Тихая просьба служанки ударила Талилу под дых. Она чуть не покачнулась, сумев в последний миг устоять на ногах.
— Мое тело не предназначено для ваших глаз, — велела она жестко.
Так, как умела. Таким голосом, которому подчинялись самураи.
— Отвернитесь, — бросила, и девушки, вздрогнув, поспешно исполнили приказ.
Она бы пожалела их. В другой жизни. Убедившись, что никто не смотрит, она поспешно скинула рубашку и забралась в купель, и согнула в коленях ноги, прижав к груди.
— Побыстрее, — приказала все так же строго. — Я не намерена терпеть вас весь день."
"Служанки тут же бросились к ней, принялись в четыре руки расплетать ее волосы, натирать плечи мыльным корнем, поливать теплой водой на голову...
Талила дергалась каждый раз, когда они ее касались. Ничего не могла с собой поделать.
Рукам было непривычно. Она чувствовала браслеты не просто кожей, она ощущала их всем своим нутром.
Она приказала себе терпеть.
Когда с купанием было покончено, она вновь велела служанкам отвернуться, и сама вытерлась и надела рубашку. Уже другую. Великолепно пошитую, благоухающую цветочным ароматам, мягкую, шелковую.
Затем служанки попытались облачить ее в фурисодэ — кимоно незамужней женщины.
— Нет, — отрезала она и поджала побелевшие губы. — Я его не надену.
— Госпожа.
Ей было наплевать. Душа ожесточилась так сильно, что она думала, что разучилась чувствовать за один неполный день. В груди была выжженная земля. Пепелище. Только сердце продолжало размеренно стучать, и все.
— Госпожа, — всхлипывая, принялись уговаривать ее девушки. — Это был приказ Солнцеликого.
Талила фыркнула. Это имя было чем-то новым для нее.
— Мне плевать.
