Автор
Она шагала по коридору с застекленными дверями, в которых сквозило убийственное спокойствие. Тесные кандалы на запястьях издавали неприятный звон, но она не обращала внимания. Её гнев против этих людей был столь ярок и безжалостен, что не хотела допустить ни малейшего удобства им....
Рядом же, на небольшом настенном выступе, стояла керамическая ваза с единственным свежим цветком.
Талила фыркнула и поспешно отвела взгляд. Ей не было дела до свитков и цветов, которыми Клятвопреступник решил украсить свои покои.
— Как вы посмели... — Такахиро оправился от изумления первым. Он шагнул вперед, и она мгновенно скользнула в сторону, уходя от прямой линии с ним, и сжала в руках палочки для еды.
— Тихо! — она думала, что ее муж без сознания, но ошиблась.
В ночном спокойствии и умиротворении голос Клятвопреступника прозвучал оглушительно.
— Подай мне куртку! — велел он низким, сдавленным голосом, едва ли не рыча.
Его дыхание было неровным, как у человека, который пытается не показать слабость, даже если каждая мышца горит от боли.
Талила же ступила еще правее и вытянулась всем телом, чтобы рассмотреть то, что от нее отчаянно пытались скрыть. Но Такахиро, казалось, был готов скорее умереть, чем позволить ей сделать это. Он прыгнул на нее, заставив обороняться, чем перетянул ее внимание только на себя.
Когда Талила раскусила план этого щенка, было уже поздно.
Повернувшись к ней лицом и спрятав спину, Клятвопреступник поднялся с футона, едва сдержав болезненный стон. На его обнаженной груди поблескивали капли пота. Он был одет лишь в широкие штаны хакама, и когда Юми подала ему куртку, он резко перехватил ее одной рукой. Другую он плотно прижал к ребрам, как будто пытался скрыть рану.
Казалось, что его тело разрывалось на части от напряжения, но взгляд его оставался твердым и ясным.
Он стиснул зубы, выпрямился, несмотря на пронизывающую боль, и посмотрел в сторону Талилы. Клятвопреступник застыл, когда увидел её. Она стояла, прямая, как натянутая струна, пряди волос из растрепавшегося пучка ниспадали на плечи. В ее глазах не было страха — лишь ледяная ярость, давно ставшая привычной.
Нижняя губа Талилы подрагивала. Низко ли ей было признаться, что мучения ее врага, человека, которого она ненавидела, доставляли ей.
И не будет ли предательством по отношению к собственному отцу сказать, что в глубине нее какая-то часть сопротивлялась и не желала упиваться страданиями Клятвопреступника?.. Словно в этом было что-то постыдное, что-то подлое и низкое. Неправильное. Ведь эти раны он получил не в бою, не в поединке. И их ему нанесла не она, не Талила.
Их взгляды встретились.
