– Скажи… Вот ты жил себе, жил, а потом вдруг очутился… в нем?
– Был боевой вылет. И вдруг – я уже в «Яке».
– А… сколько тебе лет?
– Пятьдесят пять будет. Осенью.
– Вот почему у тебя глаза такие…
– Печальные. Знаешь, такое впечатление, как будто я во сне. Или в сказке… И мне хочется, чтобы это была добрая сказка.
Самое удивительное, что Быков, товарищ молчаливый и неразговорчивый, не колебался, сидя рядом с Галиной.
Он хотел все выложить, поделиться, как говорят женщины. Именно поделиться, разделить с кем-то хоть часть той ноши, что гнула душу.
– Не знаю, стоит ли… – все-таки пококетничал он для порядка.
– Врать не хочу, а правда… Она еще страньше.
– Вот! – торжествующе сказала Галя. – Это же слова Алисы!
– А кто написал «Алису в Стране чудес»?
– Льюис Кэрролл, – пожал плечами Быков.
– Вот! – повторила женщина. – Вася очень мало читал.
– Так ты расскажешь?
– Я родился в одна тысяча девятьсот шестьдесят первом году.
– Так, – развел руками Быков.
Сейчас он чувствовал блаженное опустошение – и облегчение. Освободившись от тяготившей его истины, он словно наяву сбросил с плеч тяжеленный рюкзак.
– Так ты из будущего?!
– Бож-же мой… Тогда… У меня голова кружится… Слушай, но тогда ты знаешь, что будет!
– Историю я учил на «тройку».
– Историю? А, ну да, это же все для тебя – прошлое…
– Прошлое, как прошлое. Гордиться можно.
– А когда кончится война, помнишь?
– В сорок пятом. Девятого мая.
– Как долго еще… А что будет с нами? Со мной?
– Мне бы не хотелось…
– Ну, я будто наговариваю на Василия.
– Григорий… Мне-то ты можешь сказать? А я – никому, ни за что!
– Вы расстались бы через год, – неохотно проговорил Быков. – И Василий забрал бы детей.
– Не думай о нем хуже… Тьфу ты! О ком?
– Григорий, можешь мне не верить, но я тебе верю. Смешно сказала, правда?
– Эх, Галя… Десять лет спустя Сталин умрет.
– О-ох! Иосиф Виссарионович?
– Он. И Василия арестуют.
– За страх свой, за ничтожество.
– А-а… Сталина боялись, так хоть сыну его отомстить?
Галя зябко потерла ладонями плечи.
– Что ежишься? – улыбнулся Быков.
– Боюсь… Все такое огромное вокруг, страшное… И я не хочу тебя потерять, кто бы ты ни был.
– Ну, я так просто не дамся. Если выживу, конечно…
Галя положила ему ладонь на плечо и очень серьезно сказала:
– Выживи, пожалуйста. И… приходи. Мы будем ждать.
Григорий покинул Бурдонскую во встрепанных чувствах.
Он и ругал себя за излишнюю болтливость и радовался, что избавился, наконец, от своей ноши, от своего клейма.