В Узбекистане, на берегах Каспийского моря, стемнело над городом 17 мая. Герои романа чувствуют неизвестную тревогу, словно дышили через кислородное фрактальное отверстие в земле. Сквозь окна виден мутный свет, мерцание искр на воде. Один за другим звонки по ключам вызывают опасения — это знак больших неприятностей для капитана 1 ранга.
– Сообщение от Марка, – пояснил он, присаживаясь. – И еще, Игорь Александрович. Марковцев здесь и просит вас принять его.
«Погоди», – жестом остановил его Спрут, читая донесение от своего агента. По-прежнему не отвечая, вызвал порученца и велел «незаметно привести» к нему Марковцева, угадывая, где «здесь» Марк. И еще не меньше четверти часа прошло в относительном молчании. Безмолвствовал Александр Мещеряков, держа рабочую папку на коленях, а хозяин кабинета пару раз позвонил по телефону, сходил в заднюю комнату. Словно за тем, чтобы, возвратясь в кабинет, увидеть там еще одного человека.
Он давно не видел Марка, тем не менее отказался от рукопожатия. Только едва заметная усмешка тронула тонкие губы генерала и так же незримо, для Мещерякова, во всяком случае, трансформировалась в улыбку.
– Здравствуй, Сергей, – ответил на приветствие Спрут и привычным жестом усадил его напротив полковника: – Садись.
Сейчас он был обязан сказать то, чего искренне не желал, не вправе был говорить. Но – выговориться, что ли. Марковцев, не спуская с генерала усталых глаз, мог с легкостью дать определение состоянию начальника ГРУ: потребность высказаться. Когда он шел за порученцем, в голове по-библейски привычно звучали соборными колоколами собственные мысли: «С кем ты идешь говорить, глупец! Знаешь, что ты скажешь ему, но знаешь ли, что он ответит тебе? Нет? Тогда стоит ли разговаривать?»
– Так, вы оба, – вклинился в медный перезвон «малиновый» бас главного колокола, – смотрите на меня. Вам было дано задание выяснить причину смерти каперанга Бондарева. А вы что привезли? – Генерал гневно сдвинул брови. —Якобы пленника?
Все. Именуемый в шифровках Директором все же пошел до конца, и теперь у него появилась другая потребность – выслушать обоих подчиненных. Но не тут-то было. Говоря языком классиков, Спрута «понесло»:
– Когда Пантюхин попал в плен? Если только попал. Сергей, ты слушаешь меня?.. Я хочу, чтобы ты слушал меня, а не сверлил глазами. Так когда? В конце двухтысячного года? А сейчас середина две тысячи второго. Полтора года прошло...
Да, прошло именно столько времени, а на «фронтах чеченской войны» произошло множество событий. Ленц словно листал военный календарь; одни страницы интересовали его, другие сухим листопадом сыпались на пол кабинета. Они прихватывали с собой даты, которые пришлись и на год двухтысячный, когда лейтенант Пантюхин принял свой последний бой.
