В тени уединенного сада кипит страсть и натиск чувств. Любовь превращает его в безумца, решившегося на невероятное - выдать себя за замуж за невесту для собственной братнице. Вечерние тусклые лучи падают на его лицо, отливая сердцевинкой жалкого огонька надежды и обреченности....
– Пришел не для того, чтобы сообщить новости, мадам…
– А что же вам еще? Чаю не предложу, извините…
– Хочу обсудить кое-что в связи со свадьбой вашей дочери и господина Курдюмова, – сказал Пушкин, не отводя взгляда от моложавой и красивой женщины, хоть и свахи. – В прошлый раз вы были чем-то взволнованы и клялись, что это сугубо личное дело. Расчет говорит, что вы не станете тревожиться за Астру Федоровну, которая хотела подать и подала объявление Алой Ленты. О чем наверняка вам проболталась Гая Федоровна.
Фекла Маркеловна стиснула губы так, что они превратились в узкую полоску.
– Начнем издалека, матушка Гусыня, – сказал Пушкин. – Ведь это вас наградили таким прозвищем граф и его товарищи. Это у вас Урсегов назначал Авиве Капитоновне встречи, когда еще был жив Федор Козьмич. Это вы устроили для племянницы и ее любовника дом свиданий.
Ему ответили презрительной улыбкой.
– Домыслы, господин полицейский, к тому же никому не нужные. Даже если так, что с того? Ну, матушка Гусыня… Мало ли какое прозвище прилипнет…
– Подходим к главному… В буфете у вас хранится набор из двенадцати бокалов. Вы не купили их по случаю, как уверяли. Их подарил Федор Козьмич семнадцать лет назад в качестве отступного… Ведь это вы много лет назад придумали объявление Алой Ленты.
Мадам Капустина глубоко, как перед прыжком в пропасть, вздохнула.
– Ненавижу, – пробормотала она. – Ненавижу весь род бабановский… Извела бы собственными руками… Федора первым… За ним племянницу мою распрекрасную и ее выводок… Авива украла мою жизнь, мою семью… Это я должна была стать Бабановой, а не тринадцатилетняя девчонка… Вышло наоборот… Пусть теперь сгниют на корню…
– Не сгниют, – ответил Пушкин.
