В тени уединенного сада кипит страсть и натиск чувств. Любовь превращает его в безумца, решившегося на невероятное - выдать себя за замуж за невесту для собственной братнице. Вечерние тусклые лучи падают на его лицо, отливая сердцевинкой жалкого огонька надежды и обреченности....
– А что такое? – ответил собеседник, выпуская папиросный дым.
– Так ведь конец нашей затее…
– С чего ты взял?
– Ну как же, у всех свадьбы, – сказал первый, звякнув кружкой об стол.
– Э, брат, – его спутник закашлялся. – Какие пустяки… Наш клуб веселых холостяков такой ерундой не сломить…
– Полагаешь?
– Не только полагаю, делом докажем…
– Это как?
– Прихлопнем невест, как надоедливых мух, – плохо различимый господин легонько шлепнул по столу. – И останется от них мокрое место. Раздавим, как букашек…
– Ишь ты, – не без интереса сказал его спутник.
– Да что ты! Граф наш только рад будет… У него когда свадьба?
– В конце следующей недели…
– Ну вот, с нее и начнем. Накажем невесту графа… А там за остальных возьмемся.
– И то правильно… Давно пора их, понимаешь, вот эдак…
На рисунке ширмы взметнулась тень кулака. Забыв про оранжад, мадемуазель слушала, боясь выдать себя.
– Проучим так, чтоб остальным неповадно было, – сказал второй, давя папиросу в пепельнице.
Зашаркали стулья. Тени на шелке исчезли."
"Выглянув из-за ширмы, мадемуазель увидела удаляющиеся спины в светлых, уже летних костюмах и шляпы, сдвинутые на затылок. Заговорщики шли на второй путь к поезду на Москву.
Ничем не примечательные господа.
Станционный колокол ударил три раза.
На следующей станции послать телеграмму в Москву? Господин Эфенбах, начальник Московского сыска, пожалуй, выскажется по-своему о женских страхах. На господина Пушкина надеяться нечего. Не человек он, а бесчувственная глыба льда… Что блестяще доказал…
Да и что сообщать? Не известны ни имена, ни чины, ни приметы убийц, даже цвет волос и примерный возраст… Дружки какого-то графа.
