Автор
В свете единственной лампы виден тонкий образ светлых волос и улыбки мамы. Ваше тело не подчиняется желанию, когда Виктор Андреевич смеётся над вашим положением, а Тёма, бывший парень, стоят справа. Атмосфера наполнена натиском и тайной.
– При чём здесь гордость вообще?
Если бы она у меня была… Я бы не стала кружить две недели вокруг закрытой двери, когда Арсений меня выгнал. Разве гордые так поступают?!
– А что тогда?
– Мы оба ошиблись. Отношения – это про доверие. А оно утеряно безвозвратно.
– Сколько тебе лет? Напомни.
– Двадцать четыре.
– Мне было почти столько же, когда я развелась.
– Вы говорили, что всё сделали правильно, – стою на своём. – Что Долинские такие… не прощают. Упёртые.
– Говорила, – усмехается. – Всё-то ты помнишь, пчёлка.
– Тогда, о чём мы тогда? Давайте пить кофе и есть круассаны. Я голодная.
И правда, после больницы, где я сильно похудела, словно восполняю запасы.
Сейчас, кстати, живу неподалёку от отца…"
"Когда я ему позвонила… разговор не очень удался. То ли я была расстроена ситуацией с Арсением, то ли немного застеснялась. В общем, пообщались сухо, не было вот этого ощущения дикой радости оттого, что наконец-то в моей жизни появился родной человек.
Это ведь неправильно?!
Папа позвал меня к себе.
Вот такая ирония судьбы.
Много лет они пытались родить ребёнка, обивали пороги больниц, а я в это время росла в детском доме.
Виктор Андреевич, зная мой простодушный характер, поселиться у отца категорически запретил. Посчитал, что я буду чувствовать себя обязанной, поэтому арендовал мне квартиру в соседнем дворе от отца. Много советовал, до сих пор часто звонит.
Отчим опасается, что я полюблю родного отца сильнее и перестану общаться. Такой смешной. Стареет, к сожалению.
Быстро закидываю в себя круассан, намереваясь сразу после того, как закончу, «убежать по срочным делам». Эвелина смотрит на меня с грустной улыбкой и пододвигает свою тарелку.
– Съешь мой, если хочешь.
– Даже не знаю…
До нормального веса, к которому я привыкла, килограмм пять, поэтому машу рукой и накидываюсь на ещё одну булку.
– Он приходил ко мне… – произносит Эвелина еле слышно.
– Кто? – замираю, переставая жеваться.
Женщина нервно озирается по сторонам и переводит на меня затравленный взгляд, в котором отчётливо маячат слёзы.
– Рудольф, – через силу выдаёт.
– Когда?
– Через полгода после…
– И?
Она резко отворачивается, поочерёдно промачивая салфеткой нижние веки.
– Вы… сказали, что Долинские не прощают, – выговариваю поморщившись.
– Так легче.
