– Что ж, испытывать так испытывать, – задумчиво произнес он и вдруг поднес листок к свечке.
Послание сразу же загорелось, чернея и сворачиваясь. Бухгалтер истошно взвыл:
– Что вы наделали! Это же послание Вечной Невесты!
– Тебя разыграли, бедный Калибан, – покачал головой Дож. – Зачем так жестоко шутить, господа?
У Калибана от ужаса глаза полезли из орбит.
– Как… как вы можете, Учитель?!
– Успокойся, – строго сказал ему Просперо. – Это послание написано не Смертью, а человеком. В старинных книгах совершенно определенно сказано, что письма от Иносущего в огне не горят.
Тут Дож вдруг обернулся к Коломбине:
– Ты говоришь, что Смерть уже дважды писала тебе. Скажи, пробовала ли ты записки на воспламеняемость?
– Конечно, пробовала, – быстро ответила Коломбина, но внутри у нее всё так и сжалось.
Розыгрыш! Подлый розыгрыш! Кто-то из соискателей подсунул ей эти листочки, чтобы поглумиться! Выбрали двух самых глупых, ее и этого идиота Калибана?
Сразу же обожгла догадка. Жертва обмана метнула испепеляющий взгляд на Горгону – не ухмыляется ли. Та ответила взором, исполненным еще более жгучей неприязни. Ага, выдала себя!
От обиды и разочарования Коломбина закусила губу. Подлая, подлая, подлая!
Ничего, признаться мерзавка не посмеет – Просперо с позором выгонит ее из клуба.
Глядя Горгоне прямо в глаза, Коломбина с вызовом сказала:
– И спичкой жгла, и свечкой – не горят. А моя кобра (она взяла за шейку Люцифера, нырнувшего в декольте, на теплое местечко, и показала всем его ромбовидную голову) цапнула бумагу клыками и в ужасе отползла!
Уж врать, так врать.
– Я просил тебя не носить сюда эту гадость, – сказал Просперо, глядя на змею с отвращением. Он невзлюбил бедняжку еще с той первой ночи, когда уж цапнул его за палец.
Коломбина хотела заступиться за своего наперсника, но не успела.
– У нее не горит, а моя сгорела?! – простонал убитый горем Калибан и заорал так, что качнулось пламя свечей. – Это нечестно! Несправедливо!
И дюжий бухгалтер разрыдался, как ребенок.
Пока все его утешали, Коломбина потихоньку вышла, побрела по направлению к бульвару.
Впору было самой расплакаться. Какая гнусная, кощунственная шутка!
Было безумно жалко мистического подъема последних дней, сладостного замирания сердца, а более всего – ощущения своей избранности.
Мести, душа жаждала мести! Лучше всего будет потихоньку шепнуть Калибану, кто из членов клуба забавляется сочинением записочек. Калибан не из джентльменов, он миндальничать не станет. Расквасит Горгоне всю ее лисью мордочку. Хорошо бы нос сломал или зуб выбил, размечталась ожесточившаяся барышня.
– Мадемуазель К-Коломбина! – раздался сзади знакомый голос.