И вот Барсук, изнемогая от усталости и напряжения, второй день ждал, чтобы у двери остался один охранник. С двумя ему было не справиться, это он хорошо понимал. И с одним-то – только если сзади подбежать.
Фудо и Гундари несколько раз отходили – поспать, поесть, отдохнуть, но отлучившегося немедленно заменял кто-нибудь из дежуривших в игорном зале. Тануки сидел час, десять часов, двадцать, тридцать, и все впустую.
Вчера вечером ненадолго вышел, завернул за угол, где в старом сарае прятались остальные. Объяснил, из-за чего проволочка.
Гондза сказал: иди и жди. Рано или поздно у двери останется один. Дал еще десять иен – на проигрыш.
Утром Тануки выходил снова. Товарищи, конечно, тоже устали, но их решимость отомстить не ослабела. Гондза дал еще пять монет, сказал: больше нету.
Теперь время было уже к вечеру, вход в «Ракуэн» охранялся все так же бдительно, а между тем у Барсука оставалась одна, последняя иена.
Неужто придется уйти, не выполнив задание? Какой стыд! Лучше умереть! Броситься на обоих страшилищ, и будь что будет!
Сэмуси почесал потную грудь, похожую на пузатый бочонок, ткнул в Тануки пальцем:
– Эй, парень, ты что, навечно тут поселился? Сидишь-сидишь, а играешь мало. Или играй, или проваливай. У тебя деньги-то есть?
Барсук кивнул и достал золотую монету.
Сглотнув, Тануки положил иену слева от черты, где ставили на «нечет». Передумал, переложил на «чет». Снова передумал, хотел переменить, но было уже поздно – Сэмуси поднял ладонь.
Загремели кости в стаканчике. Красная упала двойкой. Синяя покатилась по татами полукругом, легла тройкой.
Тануки закусил губу, чтобы не взвыть от отчаяния. Жизнь заканчивалась, погубленная злобным шестигранным кубиком. Заканчивалась впустую, бездарно.
Конечно, он попробует одолеть охранников. Тихонечко, понурив голову, подойдет к двери. Первым ударит длиннорукого Фудо – тот сильней и опасней. Если повезет попасть в точку минэ на подбородке и выбить челюсть, Фудо станет не до драки. Но Гундари врасплох уже не застанешь, а это значит, что Тануки пропадет зря. Дверей ему не открыть, Гондзу не впустить…
Барсук с завистью посмотрел на курильщиков. Дрыхнут себе, и все им нипочем. Лежать бы так, уставившись в потолок с бессмысленной улыбкой, чтобы изо рта свисала ниточка слюны, а пальцы лениво разминали пахучий белый шарик…
Он вздохнул, решительно поднялся.
Вдруг Гундари открыл маленькое окошко, вырезанное в двери. Выглянул в него, спросил: «Кто?».
В зал по очереди вошли трое. Первым – стриженный и одетый по-иностранному японец. Он брезгливо морщился, пока охранники его ощупывали, по сторонам не смотрел. Потом вошла белая женщина, а может девка – у них ведь не поймешь, сколько им лет, двадцать или сорок.