Богато изукрашенные турецкие пистолеты соседствовали с простыми кавалерийскими карабинами. Сабли же были просто на любой вкус: турецкие ятаганы и польские каравеллы, немецкие шпаги и черкесские шашки. Разнообразные кинжалы всех размеров и фасонов. Одни были самого простого вида, другие радовали глаз прихотливой отделкой. Увы, того, что я искал, в груде оружия не оказалось. Что я искал? Ну, разумеется, допельфастеры – уж больно привык я к таким пистолетам за время странствий, и их потеря стала для меня настоящей утратой.
Пока я в компании Анисима предавался своему горю, причем стрелецкий сотник, разумеется, никакого горя не чувствовал, к нам подошли выборные, занимавшиеся дележом. Оказывается, наши подчиненные при разделе нажитого непосильным трудом не забыли и про нас. Мне с поклоном была поднесена искусно расшитая драгоценным шитьем перевязь для шпаги и яркий плащ, на котором отсутствовала выдранная с «мясом» застежка – фибула. Анисим же стал обладателем ярко-красного венгерского доломана с почти оторванным рукавом и коротких штанов из прекрасного голубого лионского бархата. Я, с интересом осмотрев доставшееся ему имущество, немедленно посоветовал носить получившийся комплект вместе, и никак иначе.
В этот момент прискакал нарочный от Пожарского и попросил прибыть великого князя Мекленбургского в его ставку, так что я так и не узнал, что Анисим думает по поводу моего совета.
Вскочив на коня, к которому верный Казимир уже приторочил приватизированный мною райтсверт, я отправился к князю. Уже собираясь войти в шатер, я обернулся и, глядя на оставшегося наружи литвина, спросил – а что ему досталось при дележке трофеев? Тот в ответ только улыбнулся и поднял к небу глаза – дескать, вам, ваше высочество, лучше не знать.
В шатре князя собралось все командование ополчения, то есть народу было много. Одни, как сам Пожарский, были в полном боевом доспехе, с головами, покрытыми шлемами, другие – в долгополых ферязях и высоких боярских шапках. Сразу было видно, кто побывал в бою, а кто смотрел издали. На мой перепачканный кровью и пороховой гарью камзол и помятую кирасу никто особого внимания не обратил. А сам Дмитрий Михайлович горячо меня поприветствовал и, обратившись к собравшимся, сказал:
– Вот посмотрите, други мои, князь из немецких земель, а бьется за наше дело лучше многих православных. Если бы не он, не удержали бы, я чаю, ни Арбатских ворот, ни Чертольских.
– Благодарствую на добром слове, князь, а только не один я там был. Все вместе мы стояли и все вместе победили.
– Знаю, что скромен ты, князь Мекленбургский, не как иные иноземцы, только и знающие, как похваляться перед другими храбростью своей и хитростями военными.