Анучин не сказал, что утеплиться ему нечем, кроме старой нейлоновой куртки: что не сперли, то загнал… (Не знал, не знал он, кто перед ним сидит, — тот, кто всего-то три недели назад тащил его пьяного домой, а сейчас сминает и лепит его судьбу, как гончар мнет ком глины, создавая сосуд. Не знал, что живот ноет от самовнушения, что тошнота — от волнения и похмелья, что лекарство его — декамевит, невиннейшие поливитамины для беременных; ничего он не знал. А если б знал? Пил бы дальше?)
От Крестовского острова в суете яхт-клуба отошли вечером — пока возились, пока то-сё. Медленно удалялись эллинги со шверботами, лавирующие у берега виндсерфинги, мачта с трещащим флагом.
Красные закатные облака ползли по красному небу. Задувало с Балтики, прохватывало.
— Волну разведет, — сказал Звягин, щурясь, развалившись в корме и пошевеливая румпелем.
— Веселее идти будет. — Друг его, молодой, лохматый, похохатывал, скаля зубы. — Ровнее на руле!
Хмель, застарелый и глубинный, вылетел из Анучина на ветру.
Вышли в залив, оставив позади справа далекие краны порта, береговые сооружения в вечерней дымке.
Медное солнце валилось за черный срез тучи. Волна шлепала в скулу, рассыпаясь брызгами. Чайки пикировали и подхватывались у самой воды с пронзительными криками.
Анучин качался, как на качелях, сидя на решетчатом настиле днища, и глазел по сторонам. Начинало мутить. Крохотная яхта казалась ненадежной, от планширя до шипящей от скорости воды за бортом было ладони две.
Налетел шквальный порыв, всцарапал серую воду рябью.
— Лево держи! — крикнул лохматый, травя шкот, — гик со свистом перелетел на левый борт, яхта резко накренилась, черпая бортом.
— Утонуть решил, Гриша? — гаркнул Звягин.
— Шутите! — заорал Гриша. — Волну разводит!
Пронзительный и чистый холод проникал в Анучина насквозь. В густеющих сумерках яхта плясала на волнах. Ледяная осенняя вода окатывала валом, парус стрелял пушечными хлопками.
— Черпай, чего сидишь! — приказал Звягин, указывая на черпак. — А то пойдем к Нептуну в гости.
Анучин принялся бешено черпать со дна воду и выливать за борт, держась за что попало свободной рукой.
— Жить надоело?! — выругался Гриша, перекладывая гик. — Не зевай! Пригибайся, череп снесет!
Анучин представил, как толстенным реем ему с размаху сносит голову, и содрогнулся.
— Доставай спасательные жилеты! — скомандовал Звягин.
— Да нету жилетов! — отчаянно пропел Гриша. — На пирсе остались, не думал я!..
Темень легла кромешная. В неизмеримой дали чуть светился край неба — зарево над городом. Слал игольчатый проблеск кронштадтский маяк. Черная волна чугунной доской била с маху ныряющую скорлупку, пенный гребень нависал и валился внутрь.