Вечер стучал в окна зловещими колоколами, а я уже готов был распечатать последний акт приближающейся к нам ужасной трагедии. В охране офиса стало так скучно и монотонно, что казалось каждый час превращается в вечность. Теперь мне предстоит стоять с порога и держать под контролем все, кто проходит через эти двери — будь то важные клиенты или злостные кражи, готовые пойти на крайние меры....
Даже одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: она очень изменилась. Это была уже не та доверчивая девочка, с которой я познакомился три года назад на теплоходе «Гермес». Я был почти уверен: теперь она без труда могла бы найти десять отличий в анатомическом строении мужчины и женщины и тысячу отличий в устройстве мужской и женской души. Ее серебристые некогда глаза были холодны. Игнатий тоже заметил, как она преобразилась, какой красивой и неприступной вдруг стала.
– Ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты, – сказал он с грустью.
Когда объявили о начале регистрации на наш рейс, у нас уже не оставалось сомнений, что Даша летит с нами в одном самолете. Прятаться от нее было уже бессмысленно.
– Привет, – сказал я, подходя к ней. – Давно не виделись.
– А, это вы, – апатично улыбнулась Даша. Кажется, она была не слишком рада нас видеть. Мы с Игнатимем сразу почувствовали себя дорожными прилипалами, клеящимися к симпатичной молодой особе.
– Куда летим? – поинтересовался я, чтобы не молчать.
– Без разницы.
– Понятно.
Я был немножко обескуражен ее безразличием; не такой представлялась мне встреча с Дашей, с которой мы пили кофе по-варшавски в корабельном баре и которую мы с Игнатием, рискуя жизнью, защищали от отвязанных чеченцев, терроризировавших пассажиров и весь персонал круизного судна. Впрочем, она удивила меня еще раз, когда, по всей видимости, вполне искренне, хотя и безо всякой связи с предыдущим, проговорила:
– Я очень благодарна вам за все, что вы для меня сделали.
В выражении ее глаз появилось что-то детское, беззащитное, и мне вдруг показалось, что она в кого-то безнадежно влюблена и бежит от своей любви, по своей наивности и неискушенности полагая, будто перемещение в пространстве – это и есть бегство. По-видимому, случилось то, чего я так опасался: эта девочка мечтала о большом и светлом чувстве, ждала своего сказочного принца, а дождалась праздника чьей-то грязной похоти.
– Ничего, все будет хорошо, – сказал я.
