Делай с ней что хочешь, но вытряси из нее, где находится муж. Чем занят? В каком настроении? И пусть он ответит на мой звонок.
– Аркаша… – Ульяна Федоровна держала возле уха телефонную трубку, и вид у нее был странный.
– Наш телефон молчит! Он отключен!
– Связи, что ли, нет?
– Ты не понял! Я боюсь, все еще хуже, чем мы думали!
– Что может быть хуже? – проворчал Телятин.
– Ты что, не понял? Никто не звонил в полицию!
– Как так не звонил? Он же при мне…
– Нас кинули. И тебя, и меня. Как ты сказал? Не человек, а машина? Выполнит задание при любых условиях? Ой, Аркашенька, мне страшно…
В это время на кухне происходило следующее. Войдя туда с бутылкой элитного виски, которого он, быть может, в жизни никогда не пробовал и вряд ли еще отведает, верзила поступил с амброзией так, будто принес паленку из деревенского ларька: небрежно отставил в сторону и забыл про нее. Потом подошел к Ивану Петровичу, взял его за грудки и как следует тряхнул:
– Говори, мент, сука! Спалить меня хотел?!
– Вы прекрасно владеете русской речью, – поморщился Иван Петрович. – Зачем этот сленг? И не надо на меня кидаться. С чего вы вдруг решили, что я мент?
– А с того… – Ситников не спешил разжимать руки. – Замашки у тебя ментовские. И говоришь ты как легавый. Вон какую историю сочинил! На детективный роман тянет! Говори, ну?!
– Отпустите меня, пожалуйста, – голосом тихим, но режущим слух, как отточенная сталь, сказал Иван Петрович. – В ваших же интересах играть со мной в одной команде. И я вам уже подыграл. Вы от моей услуги не отказались. Может, продолжим? У нас мало времени. Они скоро поймут, что полицию никто не вызывал.
– Зачем ты отключил телефон? – Верзила отпустил его и отошел к окну. Там было темно и по-прежнему завывал ветер.
– А неплохо получилось, да? Все поверили. Зачем вы говорили в молчащую трубку? И как убедительно говорили! Я подумал, что мы теперь в связке.
– Деньги. Мне нужны деньги.
– Они всем нужны, – усмехнулся верзила.
– Да понял я все! – отмахнулся Ситников.
– Нет, не все. – Иван Петрович смотрел на него не моргая. – Они нужны мне, как голодному кусок хлеба. Если я сегодня не поем, то мне жить останется недолго. А я вовсе не хочу умирать. Но я дошел до такого состояния, когда все мозги, какие есть, проваливаются в желудок, и он начинает их переваривать за неимением пищи. Я больше не слышу голоса разума, я слышу только голодное урчание в животе.