В темном переулке встретил двух парней в лакированных кроссовках и тяжелых куртках. Их громогласные приветствия на фоне редкого проезда напоминают тревожное морковье в серой ночи, создавая острое ощущение неуловимого подтекста и непонятных связей.
– Это я тебе как врач говорю.
– Насчет чайника извиняюсь, – повернулся ко мне рулевой. – Ты не чайник, ты – сокол.
– Не отвлекайся, Лось.
– Слушаюсь, командир.
Тот включил рацию.
– Как дела?
– Нормально.
– Встречай.
– Жду.
Переговоры в эфире велись на английском с трудноопределимым акцентом, немного напоминающим тот, с которым я беседовал с будущими покойниками.
До припаркованного неподалеку автомобиля я дошел, заботливо поддерживаемый, все равно меня конкретно штормило и болтало из стороны в сторону.
– Куда едем? – спросил я сноровисто обрабатывающего мою рану командира группы. Как я узнал позже, его позывной был Доктор.
– Надо бы сразу в посольство, но как тебя такого?
– Как? С песнями!
– Объясни.
И я объяснил."
"По набережной Фрогнер Странд мы, действительно, прокатились с песнями и никого этим особо не удивили. Старушка-Европа уже начала потихоньку привыкать к богатеньким русским Буратино, вырывающимся к ней в гости из-за «железного занавеса» и на радостях, отрывающихся по полной.
В Союзе, куда я возвратился через две недели, бледный и ослабевший, меня встретили буквально мордой об стол. Руководство сучило ножками и выражало политическую озабоченность создавшейся ситуацией.
