Автор
В коридорах убогих судейских помещений, где руки деловых человеков не цепляются за судьи десятками в день, каждый приговор имеет видимость второстепенности. Оживляют лишь случайные любопытства и осведомленность соседей — отнюдь не молодых, а пенсионерок с дачных лавочек, привлекающих взглядов своим забавным новшеством....
Если он — Валерий Федорович Попов, законопослушный гражданин, капитан милиции с беспорочным послужным списком, согласится нарушить… Собственно, что нарушить? Он не давал присяги исполнять смертные приговоры, да и закон, запрещающий отнимать человеческую жизнь, не возбраняет ее оставлять… Да ладно, ерунда! Какая разница, что он нарушит! Надо дать согласие на невероятное, вопиющее нарушение должностных обязанностей, которое к тому же рано или поздно раскроется, ибо тайна, которую знают хотя бы три человека, — уже не тайна, а тут и Ромов, и Буренко; а сколько случайностей подстерегает человека, живущего не на Марсе, не на необитаемом острове, даже не в Австралии, а в той же самой стране, в которой он числится расстрелянным по приговору суда, да еще при отсутствии чемодана денег, конспиративных связей, сети явочных квартир, сообщников…
— Ну что ты молчишь? — Голос Сергеева вывел Валеру из оцепенения.
— Ради чего все это? В конце концов, наше дело исполнять чужие решения… Можно отказаться…
Самому Попову то, что он говорил, казалось маловразумительным и невнятным…
— Неужели ты не понимаешь, что этим его не спасешь? — громко произнес он и посмотрел товарищу в глаза.
Сергеев на миг отвел взгляд, но только на миг.
— Завтра, послезавтра, через год приговор могут пересмотреть — это раз. Лунин — не обычный человек, у него милицейский опыт, он знает все крючки, на которые мог бы попасться, — это два.
Сергеев тяжело вздохнул.
— Я обязан ему жизнью. И не хочу выполнять роль забойщика или даже наблюдателя. Послушай, что я тебе расскажу…
Через два часа Валера Попов продуманно и взвешенно дал окончательное согласие на невероятный, но теперь представляющийся вполне реальным план освобождения приговоренного Лунина.
Он с детства ненавидел свое имя.
