– Дыши, малышка, – он улыбается так, словно я не собралась прямо сейчас отправиться вслед за сестрой и мамой. – Давай. Две минуты. Продержишься? А потом я увезу тебя отсюда. В Болгарию хочешь? В Израиль?
Я киваю, не совсем понимая, и почти не слыша, что он говорит. Откуда-то в его руках оказывается ингалятор, и он дает его мне, вставляя в рот. Спасительный вздох мне удается сделать не сразу. Дино держит меня за плечи, гладит по волосам, как маленького ребенка. Хочется послать его на хрен и одновременно прижаться к нему, что я и делаю, когда приступ закачивается. Обнимаю руками за талию и начинаю горько рыдать в голос. Мы произвели сенсацию в кафе с немногочисленными посетителями. Через три минуты приехала скорая помощь, но если бы не ингалятор, они бы не успели.
– Все хорошо, дай им осмотреть тебя, – просит Дино, когда меня пытаются оторвать от него люди в белых халатах. Я все еще нахожусь в шоке, но не выпускаю Орсини из поля своего зрения.
– Нельзя пропускать прием препаратов, мисс Памер. Что за безалаберность с вашим-то диагнозом? – строго отчитывает меня врач. – И ингалятора с собой не было. Вы с ума сошли? Эх, молодежь, ни о чем не думаете, а нам потом пиши отчеты почему не спасли пациента.
– Полегче, доктор. Девушка мать вчера похоронила. Не до лекарств ей было, – холодно оборвал врача скорой помощи Дино. – Поехали. – Он протянул мне руку.
– Подождите, ей нужно в больницу. Приступ сильный был, сердечный ритм зашкаливает.
– Я о ней позабочусь, док, – категорично заявляет Орсини.
Я не помню, как оказываюсь в автомобиле Дино, и как мы покинули кафе тоже. Он пристегивает меня ремнем безопасности, пока я сижу, откинувшись на спинку кожаного кресла. С Гудзона дует свежий соленый ветер, а я радуюсь тому, что могу дышать. Просто могу дышать.
Я смотрю, как она спит, затерявшись под розовым одеялом. Сижу на соседней постели, которая, по всей видимости, раньше принадлежала Марии Памер, и думаю, какого хрена я все еще здесь делаю. Зачем я, вообще, приехал. Все те же вопросы, что и полгода назад, когда я рванул в заведение покойного Грассо, чтобы вызволить из неприятностей маленькую дурочку. Не могу объяснить самому себе, почему меня не покидает чувство ответственности по отношению к Андреа. Я убивал людей. Лгал, предавал, разрушал жизни и шел дальше, не испытывая ни малейшего чувства вины. Не все были виновны, но я не оглядывался, не взвешивал совершенные грехи, не измерял их. Можно испытывать муки совести, если ты совершил свое первое преступление, и еще где-то на задворках сознания маячат мысли о каре и возмездии, которое непременно настигнет.