Заходи и персика своего с собой веди! Ай-ай, какой женщин! Кобылица степной, кошка дикий, кумыс пенный! У кого ограбил? Скажи по секрету, да?
Смутился Кощей, я хихикаю, глазки скромно потупивши, хан же все не унимается:
– Продай, а? Десять кобылица даю белый, десять рыжий, десять черный и мой старый первый жена в придача!
Кощей на «старый жена» мельком глянул – едва на ногах удержался.
– Извини, хан басурманский, у нас в Лукоморье женами меняться не принято – примета плохая.
Поверил хан, языком огорченно зацокал:
– Ай-ай, слово гость закон, сердце хозяин печаль! Заходи шатер, будем печаль кумыс топить!
Кощею топить нечего, да отказываться неудобно. Пошли мы за ханом в шатер. Пашка вслед шипит змеей подколодной:
– Только шмотрите, будут мяшом угошшать – не кушайше, у башурман энтих нишего швятого нет…
В шатре у хана ни столов, ни стульев, только подушки по всему полу разбросаны да на коврике плетенном цельное блюдо мяса печеного дымится, виду дивного – не свиное и не коровье, отродясь такого не пробовала. Хан на подушку сел, ноги хитро заплел, в ладони трижды плеснул. Засуетились жены ханские, одна мужа каким-то веником обмахивает, вторая чашу подает, третья из горшка фарфорового с ручкой ту чашу кумысом наполняет. Кощею не привыкать, сел напротив хана и ноги по-басурмански сложил, а я все никак – то одна нога выпрямится, то другая завернется. Только заплела как следует – чую, на спину валюсь! Едва-едва удержалась, как буду вставать – не знаю, ноги накрепко перепутались."
"Повели Кощей с ханом беседу пустячную – как кобылицы жеребятся, верблюдицы доятся, солнце светит да ветер дует. Я кумыс понюхала украдкой – а он с брагой какой-то, сивухой разит. Примечаю я, – Кощей чашу всякий раз подставляет, а как хан отвернется, за плечо выплескивает. Да вот беда – забыл он, видать, слова Пашины, взял кусок мяса и кумыс заедает, чтобы сильно не пьянеть. Мне же заместо кумыса сластей заморских цельное блюдо поднесли и чаю в блюдце высокое налили – трава вареная, на вкус как веник запаренный. С халвой да шербетом пить можно.
Наелись-напились, хан Кощею и говорит:
– Скажи свой красавица, пускай выйдет – серьезный разговор не для женский ум!
Ханским женам и говорить не надобно: как мыши из шатра прыснули. Кощей меня пальцем поманил, на ухо шепчет:
– Не отходи далече… До Пашки и обратно…
Как будто я без него не помню! Распутала я ноги затекшие, поклонилась мужу поясно с издевочкой, вышла вон, а стража ханская полог наглухо задернула и с сабельками при входе встала: мол, хан посольство иноземное принимает, судьбы государственные вершит – посторонние не допущаются.
Пашка недалече стоит, мрачный как туча, вокруг басурмане со своими лошаденками худосочными столпились, словно ждут чего-то.