Обдумывая маршрут, они вспоминали и маневры последнего года перед войной, и начало боев с фашистами, и свое отступившие к востоку, и бои под Ярцевом, и вяземское окружение, и пеший пленный этап по захваченным немцами землям…
Однажды Сергей помянул красавицу женщину, которая поила пленных водой у колодца и звала их к побегам. Но случая для побега Сергею в пути не представилось, хотя он и пил из ее ковша.
— Такую женщину и фашисты могли схватить, — поддержал разговор Бурнин, не признавшись, что тоже запомнил это село.
— На то и шла, не страшилась! — просто согласился Сергей. — Зато уж если осталась в живых, то быть не может, чтобы не связана была с партизанами!
— Ясно, не может, — так же спокойно и деловито согласился Бурнин и вдруг почувствовал, как сжалось от страха за Катю его сердце.
— Она мне сказала: «В лесах оружия много. У фашистов загинешь, а ты такой малый здоровый, красивый. Беги скорее», — прикрыв глаза, мечтательно вспомнил Сергей.
Бурнин критически посмотрел на него.
С облупленным от мороза, вздернутым носом, со струпьями на щеках и красными, слезящимися глазами, покрытый рыжеватой щетинкой неряшливой бороды, как этот парень мог ей показаться каким-то особенным. «Вот уж красивый!»
И, поймав себя на этой невольно ревнивой мысли, Бурнин со стыдом, насмешливо крутнул головой.
Эх, побег, побег! Воля, воля!..
Первые проблески чуть потеплевшего солнца, первый, призрачный запах влаги, первая капель волновали мыслью о приближении этого часа.
Но до настоящей, до той весны, которая позволила бы хорошо хорониться в зелени, ночевать под кустом и питаться ягодой и грибами, было так далеко! По-прежнему было промозгло в гаражах. Тиф миновал их барак, но цинга, голодный отек, воспаление легких косили народ. И у «здоровых» все больше и больше терялись силы.
По вечерам люди сидели в мрачном молчании. Все сознавали, что только за часть зимы их осталась в бараке лишь половина и остальные обречены на такое же страшное, медленное вымирание от голода, от болезни, побоев и пули. А они не хотели сдаваться…
Каждый клочок бумажки, гонимый по улице ветром, пленные подбирали под предлогом закурки. Солдаты привыкли к этому, не мешали. Так и попала в барак газета со сталинской речью на Красной площади. Ее принесли с железной дороги и передавали от коптилки к коптилке. Читали не вслух, а сгрудившись, молча, через плечо друг друга… И хотя этой газете было уже больше трех месяцев, она вселяла в них в победу. Слова ее запомнили, передавали друг другу.
Но радостно сверкавшие, большие на исхудавших лицах глаза лишь подчеркивали общую изможденность…
«Как они все истощали, осунулись, сгорбились! Страшно и жалко смотреть!» — размышлял Анатолий, глядя на эту толпу оборванных призраков.